Читать книгу Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 - Роберт Брюс Локкарт - Страница 2

В моей бурной и переменчивой жизни Случай сыграл более чем значительную роль. Виноват был я сам. Никогда, ни в какие времена я не пытался быть хозяином своей судьбы. Сильнейший минутный порыв управлял всеми моими действиями. Когда случай поднял меня на недосягаемую высоту, я принял дары судьбы с распростертыми объятиями. Когда он низверг меня с моей вершины, я отнесся к ударам судьбы без жалоб. Временами я испытываю сожаление и ощущаю возмездие. Я достаточно хорошо знаком с интроспективной психологией, чтобы интересоваться исследованием своей собственной совести. Но этот самоанализ всегда был отстраненным. Он никогда не был чем-то болезненным. Он ни помогал, ни мешал перипетиям моей карьеры.

Он не принес мне никакой пользы в вечной борьбе, которую человек ведет сам с собой. Разочарования не вылечили меня от неискоренимого романтизма. Если временами я сожалею о чем-то, сделанном мною, то угрызения совести мучают меня только за то, чего я не совершил.

Я родился в Анструтере, графство Файф, 2 сентября 1887 года. Мой отец был учителем в частной начальной школе и эмигрировал в Англию в 1906 году. Моя мать носила фамилию Макгрегор. Среди моих предков были Брюсы, Гамильтоны, Камминги, Уоллесы и Дугласы, и я могу проследить связь с Бозуэллом из Очинлека. В моих жилах нет ни капли английской крови.

Мои детские воспоминания вряд ли представляют интерес для кого-то, кроме меня. Мой отец увлекался игрой в регби и был членом Шотландского отборочного комитета Союза регбистов. Братья матери были хорошо известными шотландскими спортсменами. По этой причине свой первый мяч для игры в регби я получил в возрасте четырех лет и, обучаемый различными шотландскими регбистами, мог забить гол почти сразу же, как только научился ходить. Но более необычен тот факт, что отец сам не играл, но был пылким поклонником крикета. Когда в нашей семье родился третий сын, я захлопал в ладоши и радостно воскликнул: «Теперь у нас будет один игрок, чтобы бить по мячу битой, другой – чтобы подавать, а третий – чтобы стоять на воротах!» Затем, направившись в кухню, я стащил сырой бифштекс и положил его младенцу в колыбель, чтобы у него скорее развились кости и мускулатура. В то время мне было семь лет!

Во всем остальном мое воспитание было обычным. Я часто бывал наказан, – главным образом, за то, что играл в футбол или крикет в Шаббат, который строго соблюдал мой отец. Когда мне было двенадцать лет, я получил базисную стипендию для учебы в «Феттес»-колледже, где провел пять лет, поклоняясь спорту. Эта непомерная преданность спортивным играм плохо сказалась на моей учебе. В первом семестре в «Феттес»-колледже я лучше всех написал работу по латыни, которую писали все классы, кроме шестого, и которую правил сам директор. В остальные годы моей школьной карьеры я никогда больше не попадал в число лучших пятидесяти учеников, и, хотя мне и удалось доучиться до шестого класса, я был горестным разочарованием для своих родителей. Чтобы избавить меня от вредного увлечения, отец отправил меня в Берлин, вместо того чтобы позволить мне поступить в Кембридж. Там несколькими годами позже моему младшему брату суждено было отличиться в двух видах спорта, лишившись в процессе наивысшей награды по современным языкам, которой в другом случае он бы, безусловно, добился.

Германии и профессору Тилли я обязан многим. Тилли был австралийцем, но стал пруссаком больше, чем сами немцы. Он даже опускал гласную «е» в написании своей фамилии и подписывался как великий немецкий солдат удачи. Его методы были спартанскими и безжалостными, но он показал мне, как надо работать – качество, которое, несмотря на многочисленные отступления с моей стороны, я так и не утратил полностью. Он научил меня еще двум важным вещам: уважению к институтам и обычаям, отличающимся от английских, и секрету овладения иностранными языками. Первое помогало мне на протяжении всей моей жизни в отношениях с иностранцами. Второй оказал мне большую услугу, когда семь лет спустя я отправился в Россию. В моей жизни влияние Тилли было единственным, которое я могу назвать благотворным.

Из Берлина меня отослали в Париж, где я попал под влияние хорошего и благочестивого человека Поля Пасси. У него я перенял отличное французское произношение и понимание методов, присущих валлийским сторонникам учения «возрожденцев». Пасси, который был сыном видного французского юриста и пацифиста Фредерика Пасси, был кротчайшим из кальвинистов. В молодости он хотел стать миссионером и, будучи серьезным человеком во всем, подготавливал себя к этой тяжелой деятельности, учась есть крыс. Болезнь легких не дала этому великому ученому похоронить себя в глуши Китая или на далеких островах южных морей. Потеря для язычников обратилась в приобретение для науки, и сейчас имя Пасси навсегда связано с именами Свита и Вьетора в почетном списке пионеров современной фонетики. Невзирая на поглощенность лингвистическими исследованиями, Пасси никогда не оставлял свою деятельность духовника. Когда я познакомился с ним, он находился под влиянием валлийского евангелиста Эвана Робертса, и единственный раз в своей жизни я попал в необычную ситуацию: я стоял на сцене и пел валлийские «возрожденческие» гимны на французском языке перед обитателями парижских трущоб. Пасси читал молитву и играл тремя пальцами на фисгармонии, в то время как я пел соло при поддержке хора из трех дрожащих английских студентов.

Если жизнь – это последовательность случайностей, то в моей жизни они чередовались очень быстро. После трех лет во Франции и Германии я вернулся в Англию, чтобы пройти окончательный этап подготовки для гражданской службы в Индии. Судьба и моя собственная склонность плыть по течению распорядились иначе. В 1908 году мой дядя, один из пионеров каучуковой промышленности в Малайе, приехал с Востока домой и взбудоражил мое воображение удивительными рассказами о состояниях, которые можно было сколотить, почти не прикладывая усилий, в этой эфемерной и пленительной стране. В мою кровь уже попал вирус путешествий, и, загоревшись желанием повидать новые страны и пережить новые приключения, я решил попытать счастья среди каучуковых плантаторов и отправиться на Восток.

Дни моего студенчества в Берлине и Париже протекали серьезно и безупречно. В Германии пылкая любовь к Гейне – даже сейчас я могу прочесть наизусть почти полностью «Забавное происшествие» и «Возвращение домой» – внушила мне невинную привязанность к дочери немецкого морского офицера. Я катался при луне на лодке по озеру Ванзее. Я вздыхал над кружкой пльзенского пива на террасе кафе на берегу Шлахтен-зее. Я пел – в присутствии ее матери – новейшие и самые романтические венские и берлинские песни. И я овладел немецким языком. Но не было приключений, шальных проделок, никаких крайностей. Во Франции я погрузился в причудливый сентиментализм Аоти, с которым я однажды познакомился и чьи своеобразные и вычурные манеры не смогли излечить меня от восхищения, с которым я и по сей день отношусь к его очаровательной и прекрасной прозе. Но свои слезы над Les Desenchantees я проливал в одиночестве. Прощальное письмо Дженан я выучил наизусть. Тремя годами позже оно сослужило мне хорошую службу, когда я сдавал экзамен для работы в консульской службе. Но я выучил его для смирения своей собственной души. Я не делал попыток подражать длинному циклу Mariages de Loti. Теперь Восток открывал передо мной широкую дорогу безграничных искушений.