Читать книгу Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 - Роберт Брюс Локкарт - Страница 6

Сейчас я не могу вспомнить название корабля, а только смутно помню дату и маршрут морского путешествия. Быть может, виной всему было мое нездоровье; быть может, первые впечатления и воспоминания юности легче удерживаются в памяти; быть может, и это правда, первый приезд домой любой человек запоминает лучше всего. Но факт остается фактом: каждое мгновение того долгого путешествия из бунгало дяди в Серембане до моего дома в Северном нагорье в Шотландии запечатлено в моем мозгу так же ясно, как будто это было вчера. Проявив большую щедрость, дядя послал меня на два месяца в Японию. Его врач сказал, что, как только я уеду от источника пагубного влияния и безрассудной страсти, я через шесть недель стану другим человеком, но Дауден не соглашался. Он советовал оборвать все концы и уехать навсегда. Мне выдали деньги и билет до Иокогамы. Морис Фостер, игрок в крикет из Вустершира, привез меня в Сингапур. Нед Коук взял на себя заботу обо мне на борту парохода. Он оставил службу в стрелковой бригаде ради большого бизнеса по производству каучука в Малайе и по торговле недвижимостью в Канаде. Его крупное телосложение и энергия ошеломили меня, и я целиком положился на него. Капитан парохода, немец с бородой, как у капитана Кеттля, был сама доброта. Вероятно, многим пассажирам доставляло неудобство то, что меня постоянно рвет. Во всяком случае, капитан дал мне отдельную каюту на верхней палубе. Но само плавание было кошмаром. Тошнота и рвота не отпускали меня. Одежда болталась на мне, как на вешалке. Пассажиры держали пари, доеду ли я живым до Японии или нет. В Шанхае я чувствовал себя слишком больным, чтобы сойти на берег. Глаза мои были слишком слабы, чтобы читать. Я хотел умереть и был готов к этому. Целыми днями лежал в своем кресле, уставившись пустым взглядом на красивую панораму подернутого дымкой побережья и моря, усеянного островками. Корабельный доктор велел присматривать за мной, чтобы я не упал за борт. Но в моей голове не было мыслей о самоубийстве, только огромная усталость тела и души. Я был достаточно здоров, чтобы оценить красоту внутреннего моря. Я был достаточно здоров, чтобы писать плохие стихи – чудовищные сонеты к Амай, в которых все еще слышался шум прибоя, набегающего на берег с пальмами Малайи, полных сожаления о жизни и любви, которую потерял. Я достаточно хорошо себя чувствовал, когда мы сошли на берег в Иокогаме, чтобы возненавидеть японцев со всем предубеждением англичанина, который уже поработал с китайцами. Но я чувствовал себя недостаточно хорошо, чтобы принимать пищу. Я был слишком болен, чтобы противостоять Неду Коуку.

С военной четкостью Коук уже решил мою судьбу. Через десять дней он отплывал в Англию через Канаду. Если я хотел спасти свои бренные останки, я должен был плыть с ним. В Канаде у Неда был бизнес, требующий его присутствия минимум на шесть недель. Мне следовало провести это время в Скалистых горах и принимать серные ванны в Банфе. Лихорадка покинет тело, и я, сойдя на берег в Ливерпуле, возвращусь к родителям таким же здоровым и ангельски невинным, каким и покинул их.

Мне это решение казалось сложным. Коук сделал его восхитительно простым. Он отвез меня к токийскому врачу, который полностью с ним согласился. Коук отправил телеграммы моим отцу и дяде, чтобы получить деньги, необходимые для нового путешествия, и спустя три дня мы получили сумму, вдвое превышающую предстоящие расходы. Мой компаньон был превосходным организатором, но я оценил его качества значительно позже, и все-таки моя благодарность ему безгранична. Если бы я в тот момент был единоличным правителем Англии, то сделал бы его графом Лестерширским и главой палаты лордов, а Коук вскоре нашел бы способ вновь пробудить этот дворец ото сна, или – в случае неудачи – он, как Самсон, перенес бы его на своих широких плечах и изящно поставил в Темзу.

Воздав должное своему спасителю, я должен вернуться к повествованию о нашем плавании. Все шло по плану. Пересекая Тихий океан, я дрожал и мучился от лихорадки, но пришло время, и я начал принимать пищу без последствий. Я даже с интересом наблюдал, как один английский адмирал (уже давно умерший к настоящему времени) играл на палубе в хоккей с той буйной активностью, которая сразу же делает нас объектом зависти и посмешищем у иностранцев. По прибытии в Ванкувер меня представили Роберту Сервису, и впервые за много месяцев румянец вернулся на мое лицо. Я был скромным юношей, способным еще краснеть, а Сервис находился тогда в зените славы и был первым английским писателем, с которым мне довелось познакомиться. Он подарил мне подписанные собственноручно экземпляры своих книг «Песни золотоискателя» и «Баллады Чичако». Сейчас вместе с остальными моими книгами они, без сомнения, украшают полки какой-нибудь большевистской библиотеки, если – что очень вероятно – не были сожжены московским палачом, как империалистические миазмы, вредные для советских носов.

В курительной комнате гостиницы я услышал бессвязный разговор о перекупщиках недвижимости, которые делали миллионы за один вечер, оставляя позади себя разорение, которое длится и по сей день. Там же я впервые услышал имя Макса Эйткена, который, сразившись и победив монреальских миллионеров, уехал в Англию искать новые области для завоевания. Надо отдать дань честности моей романтической натуры, если не здравости суждений, благодаря которой в тот момент Макс Эйткен абсолютно ничего не значил для меня, а Роберт Сервис значил очень много.

Как бы то ни было, я читал книги Сервиса, выпивал с ним и вдыхал воздух Канады. Все это в конце концов вылечило меня от страстного увлечения Амай и заставило обратить взор на Запад. А это значило – на Банф.

Патриотизм – это чувство, которое ругают больше всего. В лучшем смысле оно выражает животный инстинкт самосохранения, в худшем – несет оттенок материальной заинтересованности и содержит такие низменные мотивы, как деньги и движение индивида по карьерной лестнице. В англичанине это чувство проявляется в глухом презрении ко всему, что не является английским. У шотландца патриотизм носит более практичный характер. Его презрение к иностранцам распространяется и на англичан, но тщательно скрывается. Его ура-патриотизм ограничивается овацией Шотландии в Туикнеме.

Он скорее национальный, нежели местный, и, вообще, вряд ли относится к Шотландии. Его цель – восхваление и удовлетворение самолюбия шотландца, в какую бы часть земного шара его ни забросило стремление сделать карьеру.

Есть, однако, и еще одна форма патриотизма, которую поистине можно назвать любовью к родине. Это настоящая любовь к тому месту, где родился и вырос, живущая в каждом человеке. Она может быть внушена тщеславием, желанием увидеть себя, ностальгией по юности. Эта любовь особенно сильна в человеке, который вырос в красивой местности, но она поражает человека, даже если он из Уигана. Сильнее всего она у жителей Северного нагорья.

Банф на восхитительном фоне сосен и елей был для меня живительным глотком возвращавшейся жизни. Я редко испытывал тоску по родине, а этот аванпост Шотландии был уже на полпути к дому. Скалистые горы были величественнее Грампианских, но они были похожи на Грампианские горы. Река Бау заменяла Спей. Сама деревня была названа в честь шотландского городка, расположенного менее чем в двадцати милях от мест, где прошла моя ранняя юность. Я принял Банф всем сердцем, нанял моторную лодку и исследовал реку Бау (увы! я был еще слишком слаб, чтобы удить рыбу). В лодке я доплывал до холодных вод озера Луизы и озера Миннеуанка, разговаривал с индейцами в их селении. Я открыл для себя Паркмана и жадно читал его, а также проглатывал рассказы о Соупи Смите и других бандитах, известных с 1898 года. Клондайк все еще был у всех на устах. В любом поселке встречались покрытые шрамами, обмороженные жертвы золотой лихорадки. Это была эпоха романтики, довольно постыдная, если копнуть поглубже, но в роскоши и комфорте C.P.R.-отеля никто не хотел видеть то, что лежит под поверхностью. Автобусы еще не превратили дороги в сплошной ужас. Не было армии американских туристов, оглашающей окрестности нестройными возгласами восторга. Во всяком случае, опасный Дэн Макгрю был очень точно воспроизведен, а сам Соупи был более близким потомком Дика Турпина, чем Аль-Капоне. Кроме того, горные перевалы, залитые светом арктической луны, были более подходящими декорациями для романтических преступлений, чем прожекторы и пулеметы оплотов преступного мира Чичеро.

Правда, что человек создает свою собственную атмосферу; природа может этому способствовать или мешать, а в Банфе природа была могущественным союзником. Я купался в романтике Дальнего Запада и чувствовал себя лучше. Теперь мне предстояло купаться в буквальном смысле этого слова.

Нед Коук всеми средствами стремился предотвратить мою гибель, мое здоровье было его постоянной заботой, а шаги к выздоровлению радовали его. К сожалению, он не мог оставить все, как есть. У Коука был склад ума старателя, и он всегда был в поиске. В Банфе находились знаменитые серные ванны под открытым небом, расположенные около тысячи футов над уровнем моря. Я провел три года в нездоровом климате почти на экваторе и страдал от таких сильных приступов малярии, какие смертный человек только мог выдержать, и, если ко мне вернулось желание жить, смерть еще не уменьшила свою хватку на моем ослабленном теле. Здравый смысл мог бы подсказать мне, что неосмотрительно будет купаться на открытом прохладном воздухе высокогорья, но во мне мало было здравого смысла и еще меньше силы воли, а Коук был экспериментатором. Его союзником стал гостиничный врач, молодой энтузиаст, на которого произвела впечатление убедительная аргументация Коука и который захотел разделить с ним славу открытия серных ванн как эффективного лечения малярии. Возможно, моя вера была не так сильна, как вера Наамана. Во всяком случае, я искупался в Банфской иордани, находясь в булькающей сере необходимое количество минут, предписанных Коуком и его поклонником с университетским дипломом. Без посторонней помощи, стуча зубами, я возвратился в гостиницу. В течение десяти минут у меня поднялась температура до 103 градусов Фаренгейта. Я улегся в постель, а мои друзья наваливали на меня одеяло за одеялом. Час спустя температура поднялась еще на один градус. С трудом дыша и находясь в полубреду, я требовал хинин. По подсказке Коука доктор дал мне пять гран хинина и пять гран аспирина. Затем они оба удалились, чтобы дать мне поспать. К счастью, они оставили пузырьки на моем ночном столике. Я сделал знак Гарри Стефенсону, который остался со мной, и он дал мне еще по пятнадцать гран хинина и аспирина. На протяжении четырех часов я метался в бреду, находясь между жизнью и смертью, затем сильно пропотел. Пот лился ручьями – мокрыми были все простыни и даже матрас, кровать походила на большую лужу; затем температура снизилась и, слабый и измученный, я перебрался в другую кровать и заснул, чтобы вновь вернуться к жизни.

Заключительная часть моего возвращения домой прошла без эксцессов. Я пробыл одну неделю в Квебеке, прочитал Chien d'Or, взобрался на вершины Абрахама; и впервые у меня появились мечты об империи, которые впоследствии сделали меня добровольным приверженцем политики лорда Бивербрука. Мысли, возникшие впервые во время моего посещения Канады, принесли свои плоды в 1916 году, когда я был первым англичанином, который праздновал День империи в России в соответствующей официальной обстановке.

Единственным фиаско было само возвращение домой. Если голубые небеса канадской осени возвратили мне в какой-то степени часть былых сил, то туманы Аиверпуля вернули мне малярию, а вместе с ней и новый приступ той нравственной трусости, которая в критические моменты всегда отравляла мне жизнь.

Я вернулся в лоно семьи, которая в то время жила в деревне на Северном нагорье. Однако для возвратившегося транжиры не закололи жирного тельца. Моя мать встретила меня, как матери всегда будут встречать своих первенцев, то есть с благодарностью Богу за мое счастливое избавление от смерти и с печалью разочарования, вызванного несбывшимися надеждами. Мой отец – самый строгий из моралистов – всегда был сама терпимость по отношению к другим. Ни слова упрека не сорвалось с его губ. Однако по материнской линии я являюсь членом клана Грегарра, и мир нашей семьи вращался вокруг оси, которой была моя бабушка. Эта женщина держала на своих широких плечах огромную армию детей и внуков, ее характер был выкован по образцу Наполеона – воплощение вождя горцев в древности, чье слово было законом, каждая прихоть – приказом, обязательным для исполнения. Она обеспечивала весь клан со щедростью, редкой в наши дни, но дело ее клана было ее делом, и горе тому отщепенцу, чьи проступки доводились до ее сведения другими членами семьи, а не самим нарушителем.

Она была несгибаемой и строгой пресвитерианкой, которая управляла пресвитерами той же железной рукой, силу которой доводилось испытывать членам ее семьи. Она была нетерпима к церковной оппозиции. Однажды пресвитеры конгрегации Спей, которую она возглавляла, осмелились избрать приходским священником кандидата неугодного бабушке. Ее гнев был ужасен, как и ее решение. Она покинула церковь, где были похоронены ее предки, в полумиле от нее на свои собственные средства построила новую церковь и дом для кандидата в приходские священники, которого сама одобрила. Бабушка смягчилась не раньше, чем неприятный ей священник скончался. Тогда ее сожаление было таким же великодушным, насколько мелочным был ее гнев. Ее собственная церковь присоединилась к старой и стала бесплатной библиотекой и концертным залом. Дом священника был продан, и деньги переданы на благо прихода, а бабушка вернула семье скамью в церкви, на которой она раньше сидела, как судья, во время проповедей. В настоящее время ее останки покоятся на берегу Спей рядом с тяжелыми гранитными валунами, воплощением которых она сама была при жизни.

Моя бабушка была потрясающей женщиной, но, как большинство пресвитерианцев, поклонялась финансовому успеху. Ко времени моего возвращения она уже сколотила огромное состояние на своих плантациях в Малайских штатах. В Эдинбурге ее прозвали Каучуковой Королевой, и эта лесть ударила ей в голову, как молодое вино. Она уже видела себя в роли управляющего фондовой биржей. Ее финансовый успех был наградой за собственную дальновидность и деловую хватку. Она отказывалась видеть что-либо исключительное в этом самом необычном из бумов, и, пренебрегая предостережениями своих брокеров, продолжала скупать каучуковые акции на обваливающемся рынке. За несколько лет ее состояние сократилось до размеров несопоставимых с размахом ее расходов.

Но в тот момент ее звезда высоко сияла на небе. Плантаторы не приобретают известность за свои интеллектуальные достижения. И тем не менее каждый плантатор заработал деньги на каучуковом буме. Я, человек с высшим образованием, не сумел воспользоваться своим золотым шансом. Это было мерилом моих деловых способностей в ее глазах. Я был глупцом.

Худшее ждало меня впереди. Моему приезду предшествовала весть о моих преступлениях против нравственности. Пошли сплетни. Моего дядю обвинили в том, что он недосмотрел за мной, и если он был слишком честным человеком, чтобы потрудиться защитить себя, то другие наши родственники в Малайских штатах сделали это за него. Тень на лице моей бабушки, когда она встретила меня, была тенью Амай.

Каждый день я чувствовал себя моральным уродом. Меня таскали в церковь. Если проповедь читалась не с целью поучать именно меня, то потом моя бабушка давала ей именно такое толкование. По каждому мыслимому поводу перед моими глазами, как по волшебству, вставал образ блудницы. Я был слишком слаб, чтобы ловить рыбу или охотиться. Вместо этого я ездил на машине со своей бабушкой. Каждая поездка была подходящим случаем для нравоучений. Она припомнила и указала каждый эпизод моего отрочества для усиления нравоучения. Она просила меня обращать взор на горы, пока мои любимые Грампианские горы не превратились в позорное пятно и язву моего самобичевания. И по сей день я ненавижу правый берег реки Спей, потому что в тот год охотничьи угодья моей бабушки были на этом берегу.

Тот октябрь на Северном нагорье уничтожил все то полезное, что Канада сделала для моего выздоровления, и с расстройством, как душевным, так и телесным, я возвратился в Южную Англию, чтобы снова отдать себя в руки докторов. Я был на приеме у двух специалистов по малярии на Харли-стрит. Их отчет был мрачен. У меня оказалась серьезная болезнь сердца, печень и селезенка были увеличены, пищеварение испорчено. Процесс выздоровления будет медленным, очень медленным. Я никогда больше не смогу вернуться в тропики. Мне нельзя подниматься в горы. О физических упражнениях не может идти и речи. Запрещается даже играть в гольф. Я должен быть осмотрительным, очень осмотрительным.

Я вернулся в дом своего отца в Беркшире и, освободившись от морального давления со стороны бабушки, тут же начал поправляться. Несмотря на английскую зиму и приступы малярии, я стал набирать вес. Я выбросил свои лекарства и укрепляющие средства и ограничился стаканом сладкого напитка с бренди в день. Через три месяца я уже снова играл в регби. И на мнении специалистов с Харли-стрит был поставлен крест.