Читать книгу Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 - Роберт Брюс Локкарт - Страница 7

Мое частичное выздоровление не решило вопрос моего существования. Малярия ослабила силу воли и оставила меня в опасном болезненном состоянии. Если какая-то доля болезненности мыслей в молодом человеке является нормальной, то недостаток силы воли, что явилось характерной реакцией на тропическую лихорадку, – вещь серьезная и не так легко излечивается. У меня не было никаких честолюбивых замыслов, но каким-то непонятным образом я пожелал стать писателем. В доме отца мне отвели специальную комнату, где я и просидел всю зиму, занимаясь написанием очерков о жизни на Востоке и коротких рассказов, действие которых происходило в какой-нибудь ненормальной обстановке и имело несчастливый конец. Я ввязался в сумбурную переписку с различными литературными агентами. По истечении шести месяцев мне удалось пристроить один короткий рассказ и две статьи, но гонорар был меньше, чем почтовые расходы.

И тогда в одно майское утро за мной прислал отец. В его приказе не было категоричности, а в словах – упрека. Он разговаривал со мной так, как я, надеюсь, смогу разговаривать со своим собственным сыном, когда настанет его черед. Он скорее предлагал, чем приказывал, старательно оберегая мою чувствительность, заботясь только о моем благополучии, даже если это благополучие влекло за собой еще большие жертвы и еще большее самоотречение с его стороны. Он указал мне на то, на что многие другие уже указывали до него: литература – это хорошее подспорье, костыль, но не пара ног; похоже, я не очень-то продвинулся на этом поприще, а стабильность профессии является ключом к счастью в жизни. В двадцать три года я был уже слишком взрослым для большинства государственных экзаменов. Но существовала обычная консульская служба. Это было тем родом деятельности, в котором мое знание иностранных языков сыграет хорошую службу и даст широкий простор моим литературным устремлениям. Разве Брет Харт и Оливер Уэндел Холмс не были сотрудниками американской консульской службы? Медленными, размеренными фразами мой отец описывал радости жизни, о которой он знал даже меньше, чем ничего. Затем как волшебница-крестная из сказки он неожиданно достал конверт. Это было письмо от Джона Морли, извещающее о том, что ему удалось добиться для меня права на прохождение следующего экзамена. Ранее мой дед, непоколебимый консерватор и один из первых империалистов, встал в оппозицию Морли в Арброте. И таков уж спортивный дух политической жизни в Англии, что двадцать лет спустя этот большой человек счел возможным пошевелить пальцем ради внука побежденного кандидата.

От этого проявления доброты отца моя оборона рухнула. Без сомнения, его обращение с упрямым и потакающим своим желаниям отпрыском было слишком мягким. Но я хорошо узнал методы сурового, непреклонного отца, и результаты не принесли ни счастья родителю, ни дисциплины детям. Если рассматривать мою жизнь с точки зрения материального успеха, то она сложилась неудачно, но мой отец может утешаться тем, что из шестерых детей в семье я был единственной паршивой овцой, а для всех нас он остался не только мудрым советчиком, но и другом и товарищем, от которого не нужно скрывать даже самую постыдную тайну.

Пока я читал письмо Морли, то посмотрел в зеркало моей прошлой жизни. Отражение не удовлетворило меня. Для своих родителей я был дорогим объектом для капиталовложений. До сих пор я не выплатил никаких дивидендов. Пора уже было начать. К явному облегчению отца, я милостиво согласился обременить членов комиссии гражданской службы исправлением своих экзаменационных работ.

Прежде чем ступить на территорию Берлингтон-Хаус (большое здание на площади Пикадилли в Лондоне, в котором находится Королевская академия искусств; до 1967 года в нем располагалось Королевское общество. – Примеч. пер.), нужно было выполнить ряд формальностей. Почти сразу же мне нужно было пройти личный осмотр в комиссии министерства иностранных дел. Надев свой самый темный костюм, я поехал в Лондон, добрался до Даунинг-стрит и был препровожден в длинную комнату на втором этаже министерства иностранных дел, в которой сидели человек сорок или пятьдесят кандидатов и ожидали своей очереди с различной степенью нервозности. Процедура была проста, но утомительна. В одном конце комнаты находилась большая дверь, перед которой стоял служащий министерства. С интервалом в десять минут дверь открывалась, безукоризненно одетый молодой человек с листом бумаги в руке шептал что-то этому служащему, и тот, прочистив горло, зычным голосом объявлял собравшимся невинным младенцам имя следующей жертвы.