Читать книгу Воспоминания британского агента. Русская революция глазами видного дипломата и офицера разведки. 1917–1918 - Роберт Брюс Локкарт - Страница 4

Именно юношеская тяга к одиночеству привела меня в конце концов к серьезным неприятностям. Я постоянно досаждал своему дяде просьбами о самостоятельной работе. Наконец, меня послали осваивать новый участок у подножия гор. Это место, которому больше года суждено было быть моим домом, находилось в десяти милях от какого-либо места обитания европейцев. Ни один белый человек там никогда не жил. В деревне, с которой граничил мой участок, находилась резиденция султана, который был отстранен от власти и по этой причине был не слишком дружелюбно настроен по отношению к англичанам. К тому же мой дом, в котором не было веранды, представлял собой очень ветхое сооружение, и хотя он был немного лучше, чем обычный малайский дом, но никак не походил на бунгало европейца ни в каком смысле этого слова. Смертность от малярии, несравнимая с показателями во всем штате, не добавляла привлекательности этому месту. Единственной нитью, связывающей меня с цивилизацией, были велосипед и малаец-полицейский, который жил в двух милях от меня. И все же я был счастлив, как погонщик слонов, получивший нового слона. Днем мое время было полностью занято делами. Я должен был делать что-то из ничего: из джунглей – поместье, строить для себя дом, прокладывать дороги и сточные канавы там, где их не было. Существовали также и более мелкие проблемы, связанные с управлением, которые были для меня источником постоянного интереса и развлечения: малайские подрядчики, у которых было оправдание любому пороку; жены тамилов, среди которых было распространено многомужие на весьма практичной основе – по два дня с каждым из своих троих мужей и отдых по воскресеньям; возмущенный вульямай, который жаловался на то, что рамасами украл у него день; лавочники-китайцы, которые были неуступчивы в сделках с моим завскладом, и четти из Бомбея, которые в день выдачи жалованья окружали моих кули и заключали их в свои ростовщические тиски.

Я управлял этой разношерстной публикой, будучи единственным представителем британской власти. Я вершил правосудие, не испытывая ни страха, ни благосклонности к кому-либо, и если и были жалобы на меня, то они никогда не достигали моих ушей. В течение первых четырех месяцев я был абсолютно беспечен. Много времени я уделял изучению малайского языка, писал короткие рассказы, которые впоследствии заслужили неожиданную похвалу Клемента Шортера и были опубликованы в «Сфере». Я начал писать роман о жизни в Малайе, – увы, он так и не был закончен и вряд ли будет закончен теперь, – и продолжал читать с прилежанием достойным похвалы. Для развлечения у меня были футбол, охота и рыбалка. Я расчистил участок земли, разбил футбольную площадку и посвятил местных деревенских малайцев в премудрости игры в футбол. В восхитительные часы перед заходом солнца я стрелял пунаи, небольших малайских синих голубей, пока они дрались между собой. Я ловил икон харуан, рыбу с шершавой чешуей, которая водится в малайских рисовых прудах, а наживкой вместо долгоножек служили маленькие живые лягушки. Удивительно, но я подружился со свергнутым султаном и особенно с его женой, которая была настоящей правительницей дома султана, иссохшей старой дамой с окрашенными соком бетеля губами и взглядом, который вселил бы ужас в самое смелое сердце. Ходили слухи, что она за свою жизнь совершила все преступления, предусмотренные уголовным кодексом, а также те преступления против бога и людей, которые не были включены в этот список человеческих пороков. Однако она была королевой Викторией в своем округе, и, хотя впоследствии мы с ней стали врагами, я не держу на нее зла.

У своей челяди я заработал совершенно незаслуженную репутацию хорошего стрелка из револьвера. Мое простенькое бунгало кишело крысами, и, когда я ел за столом, они обычно сбегали на пол по круглой балке с крыши, крытой пальмовыми листьями. Тогда мой маленький фокстерьер выгонял их, а я стоял с ротанговой тростью в руке и сбивал крыс вниз, когда они бежали вверх по балке. Таким способом я убил десятки крыс. Но еще лучшей забавой было стрелять в них из револьвера, когда они выползали на выступ стены и сидели там, дерзко уставившись на меня. Такие упражнения, безусловно, улучшили мое умение стрелять. Затем настал великий день, которому суждено было наделить меня в глазах местного населения магическим искусством чародея.

Все поместье, включая мое собственное бунгало, обслуживал большой колодец, круглый и глубокий, с большими трещинами на земляных стенах. Однажды утром, когда я завтракал в одиночестве, снаружи послышалась какая-то дьявольски бессвязная речь. Бормотание множества людей сопровождалось хором женских причитаний. Разозленный, я выскочил наружу, чтобы выяснить причину этой утренней интерлюдии. На земле лежал тамил-кули и стонал. Его окружали двести соотечественников, которые кричали, объясняли что-то и умоляли о чем-то. Группка малайцев и вся моя китайская челядь стояли рядом, давая советы и горя желанием увидеть конец трагедии. Несчастного бедолагу укусила змея. Из фрагментов, рассказанных возбужденной толпой, часто противоречащих друг другу, сложилась целостная картина. В колодце жила огромная кобра. Она устроила себе гнездо в трещине на стенке колодца. Это была самка. Она отложит яйца, и появится молодняк. К колодцу нельзя было подойти. Змея укусила Армагама. Хозяин должен немедленно построить новый колодец. С помощью местного лекаря я вскрыл два крошечных синих следа от укуса, прижег рану, дал мужчине бутылку джина и отправил его в телеге, запряженной волами, в больницу, которая находилась в двенадцати милях. (Он выздоровел!) Затем в сопровождении двух тамильских кенгани и малайца-надсмотрщика я пошел осмотреть колодец. Моя винтовка все еще находилась в Порт-Диксоне, ружье я одолжил районному полицейскому комиссару в Джелебу, и поэтому единственным оружием был револьвер, из которого я стрелял в крыс. У колодца все было спокойно. Тамил-кенгани указал на отверстие, расположенное приблизительно на глубине восьми футов от земли, в котором кобра устроила себе гнездо, а надсмотрщик-малаец длинным бамбуковым шестом стал колотить около входа в него. Затем события стали разворачиваться с кинематографической быстротой. Послышалось предупреждающее шипение. В отверстии показался черный капюшон кобры, возмущенно поднялась разъяренная голова – и мои сопровождающие кинулись врассыпную. Я хорошенько прицелился, выстрелил и тоже отступил. Из колодца донесся шум, потом все стихло. Я прострелил кобре голову. В предсмертных конвульсиях она упала из гнезда в воду. Жертва моего стрелкового искусства была представлена на обозрение публики, которая взирала на нее с благоговейным ужасом. Таким образом я приобрел неоспоримый авторитет.

Это был счастливый случай, потому что ближайшая дорога в Серембан и к цивилизации проходила через китайскую горняцкую деревушку с нехорошей репутацией: там орудовали шайки грабителей. Моего банковского клерка уже задерживали местные головорезы и, оставшись недовольными содержимым его бумажника, отрезали ему палец, так как это был самый удобный способ снять с него кольцо.

Этой опасности я уже больше не подвергался. Даже в этой горняцкой деревушке было хорошо известно, что, во-первых, я могу подстрелить крысу или змею с одного выстрела, во-вторых, я никогда не путешествую без своего револьвера и, в-третьих, я никогда не ношу с собой деньги. Поэтому я мог спокойно разъезжать. Признаюсь, однако, что ничто в жизни не возбуждало меня так сильно, как езда через джунгли на обыкновенном велосипеде посреди ночи. Это испытание, устрашающее и тем не менее завораживающе таинственное, ожидало меня всякий раз, когда я отправлялся в главный город штата и оставался там на ужин. Так как мне нужно было быть в своем поместье до шести часов следующего утра, я обычно пускался в обратный путь где-то в полночь. Между четвертым и десятым столбами – указателями миль я не проезжал ни единого дома и шесть миль ехал, думая о своей бесценной жизни, через лес гигантских деревьев, которые в лунном свете принимали фантастические очертания и отбрасывали причудливые тени на тропинку, по которой я катился. В отдалении, как горы царя Соломона, неясно вырисовывались очертания гор Йелебу, загадочных, близких и все же враждебных. Перед этим неизвестным миром, который обострял мои чувства до такой степени, что я, подобно солдату из сказки, мог приложить ухо к земле и услышать шепот людей в нескольких милях от себя, я испытывал страх, но в нем была какая-то притягательность. Я всегда был рад, когда добирался до дому. Но я никогда не боялся настолько, чтобы не принять приглашение на ужин в Серембане или отказаться от поездки домой через джунгли. Это была хорошая школа перед поездкой в большевистскую Россию. Знание вскоре побеждает страх. Я привык к ночному концерту сов и козодоев. Время от времени я слышал, как рычит тигр. Однажды я чуть не столкнулся с черной пантерой. Но такие эпизоды случались редко, и в конце концов, хоть я так и не поборол до конца мрачное ощущение чего-то зловещего, мои страхи покинули меня.

Теперь я начал искать новых приключений. Я уже говорил, что старался поддерживать добрые отношения со свергнутым султаном и его женой. Моя дипломатия принесла плоды, и незадолго до поста перед Рамазаном я получил приглашение на «ронг-дженг», подобие соревнования в танцах, на котором профессиональные танцовщицы танцуют и поют малайские любовные четверостишия, а во время пения они бросают вызов тем представителям местной молодежи, которые претендуют на звание поэтов и танцоров. Для европейца это не особенно захватывающее зрелище. Танцоры не танцуют парами, а скользят бок о бок, причем мужчина пытается повторять па профессиональной танцовщицы. Но для малайца это романтическое приключение, обладающее непреодолимой сексуальной притягательностью. Время от времени какой-нибудь молодой человек, у которого кровь уже дошла до точки кипения, теряет все свое самообладание и пытается наброситься на одну из девушек. Тогда в дело вмешивается местная охрана, и правонарушителя насильно выдворяют с арены до конца вечера. Он дискредитирован, но ему завидуют.

Как образец внешних приличий и европейских норм поведения и морали, я сидел между султаном и его пожилой супругой. Султан, старый и усохший, хранил величественное молчание. Его действия ограничивались тем, что он угощал меня сладким лимонадом и виски. Его мегера жена была более говорлива. Она рассуждала о греховности молодого поколения, в особенности молодых женщин. Мне нравилось ее слушать. По местным рассказам, она была самой большой грешницей своего клана. У нее было столько любовников, сколько семян в мангостине, но никто не отваживался критиковать ее поведение или воспользоваться обычными правами малайца как ревнивого мужа или любовника. Даже тогда, с ее окрашенными соком бетеля губами и морщинистым лицом, она была парой для любого мужчины. Она напоминала мне Гагуль из «Копей царя Соломона» и внушала такой же благоговейный страх и уважение.

Но в целом это было скучное развлечение. Я не осмеливался повернуть голову, чтобы рассмотреть женщин из истины, стоявших позади меня в своих натянутых на голову саронгах, которые открывали только их темные, загадочные глаза. Я рано уехал домой, решив отплатить за оказанное мне гостеприимство гораздо более ярким зрелищем. На следующее утро я нанял в соседнем штате двух девушек, профессионально танцующих в ронг-дженг, чья красота была притчей во языцех даже в этой дальней деревне. Я расчистил место на территории своего поместья, установил места для сидения и миниатюрную трибуну для зрителей, а затем разослал приглашения на следующую неделю.

Жители деревни во главе с султаном и его придворными явились все до одного. В лунном свете яркие саронги малайцев приобрели новый и необычный блеск. Пальмы неподвижные, как сама ночь, отбрасывали призрачные тени на земляной пол. Мириады звезд сияли с темно-синего купола небес. Это были декорации для балета, которым мог бы гордиться сам Бакст. И когда прошла первая скованность, мои гости полностью отдались наслаждению чувственным зрелищем. Чтобы добавить лоска своей блестящей задумке, я пригласил комиссара полиции, веселого ирландца, которого я с некоторым трепетом посадил между султаном и его женой. Таким образом, я получил свободу заниматься организационными вопросами и руководить приготовлениями для гостей. И тогда я увидел ее. Она стояла среди женщин истаны – ослепительное видение, очаровательное и загорелое, в хлопчатобумажной юбке и жакете из красного шелка. Саронг в красно-синюю клетку был натянут на ее голову, оставляя взору лишь крошечный овал лица и глаза, такие же бездонные, как ночь.