Читать книгу Одиночество смелых - Roberto Saviano - Страница 5

В Палермо странное сентябрьское утро. Жарко, но не слишком. Небо серое, но не слишком. С минуты на минуту пойдет дождь, а может, облака, прикрывшие голубое небо влажным налетом, расступятся перед солнцем. Пока еще ничего не решено.

Джованна открывает глаза. Видит, что Чезаре уже не спит, лежит, опершись спиной на изголовье. Она кладет голову ему на грудь. Слушает, как равномерно бьется его сердце. Удивляется, как он может быть таким спокойным.

– Тебе страшно? – спрашивает она в полузабытьи.

– Нет, – отвечает он, и Джованна окончательно просыпается. Она раздражена.

Почему ей страшно, а ему нет? Мафия высказалась однозначно. «Пентито»[4] Джузеппе Ди Кристина официально заявил, что босс Лучано Леджо, он же Лиджо, приговорил следователя Чезаре Терранову к смерти, а Чезаре тем не менее стремится возглавить Следственный отдел в Палермо. Хочет собрать вместе всех нужных людей и все нужные доказательства, чтобы отправить в тюрьму этих сволочей. И ведь Чезаре не притворяется, искренне говорит, что ему не страшно. Ровный ритм сердца тому свидетельство. Несколько дней назад он сказал Джованне, чтобы она не беспокоилась: «Мафия судей не убивает. Судьи делают свою работу, а мафия – свою, так оно всегда и было». Только вот сегодня – наверное, потому что и солнце никак не выйдет, и дождь никак не решится полить, – Джованна больше ни в чем не уверена. И то, что муж не испытывает сомнений, ее не успокаивает, а выводит из равновесия.

– Мне сон приснился, – вдруг говорит Чезаре.

Он невидяще смотрит перед собой. Темные глаза у него, как у ребенка. Нисколько не изменились с тех пор, как он родился пятьдесят восемь лет назад в Петралие Соттане, деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны.

– Паоло Борселлино, совсем молоденький. Он попал ко мне в суд за драку, которую он и другие правые студенты устроили с коммунистами.

– Но все ведь так и было.

– Да, конечно. (Они с Борселлино уже много раз смеялись над этой старой историей.)

Чезаре берет с тумбочки свои очки с толстыми стеклами и надевает. Теперь он больше не похож на ребенка.

– Только во сне Паоло протягивал мне записку.

Чезаре смеется. Голова Джованны подпрыгивает у него на груди.

– То есть он пытался положить листочек бумаги мне на стол, но полицейские ему не давали. Он настаивал, повторял «Записка! Записка!», а его уводили прочь.

– И что это была за записка?

– Не знаю.

Чезаре почти никогда не врет своей жене. Но сейчас один из таких случаев. Уже второй за несколько дней.

С некоторым усилием он встает с кровати, надевает тапочки и шаркает в ванную. Он чувствует себя уставшим. В пятьдесят восемь лет у него на это, наверное, есть право. Во время Второй мировой войны он попал в плен в Африке, а после, едва вернувшись, начал другую войну, на сей раз без оружия, – уже в 1946-м работал в магистратуре, занимал должность мирового судьи в Мессине, потом стал судебным адъюнктом в Патти, следователем в Палермо и, наконец, прокурором в Марсале. Чего он только не повидал на своем веку. Практически в одиночку педантично и терпеливо вел дела против палермской мафии и излил потоки слов против «Анонимных убийц», шестидесяти четырех злодеев под предводительством Лучанедду. Этот самый Лучанедду, Лучано Лиджо, и подписал год назад его смертный приговор. А Чезаре так испугался, что тут же заявил журналисту: «Я часто забываю револьвер дома, но мне не страшно. Я видел, как мафиози становятся на колени и плачут, Лиджо в том числе. Я играю в бридж. Я люблю карты и всегда играю на выигрыш. Лучано Лиджо… он тоже проиграет. Наша партия не закончилась, но мне не страшно».

Чезаре так испугался, что повесил у себя в кабинете рисунок, подаренный ему другом, художником Бруно Карузо. На первом плане – Чезаре в галстуке и солнечных очках. За ним, точно его тень, – босс мафии. Каждый божий день Джованна спрашивает, не пора ли этот рисунок снять. Но Чезаре не считает его проявлением плохого вкуса. Напротив, ему нравится этот портрет, на котором за его спиной маячит тупая физиономия босса из Корлеоне – с пустыми рыбьими глазами.

А еще, исключительно с перепугу, он вставил фотографию Лиджо с надписью «С любовью, твой друг Лучанедду» в серебряную рамку, которую ему подарили коллеги. Всякий раз, бросив взгляд на эту фотографию, он смеется. Но это тяжелый смех, темным покровом он ложится на него, и так день за днем, покров за покровом, и он придавливает Чезаре. Но Чезаре не считает это страхом, это нечто другое. С тех пор как начался этот его флирт со смертью, ему кажется, что зима приходит раньше, а лето, наоборот, торопится ускользнуть, только поприветствует его – и пока-пока, и снова холод и темень.

Понятно, почему он шаркает, точно старик.

Чезаре выходит из ванной, Джованна разливает кофе по чашкам. На кухне обманчивый, будто подвешенный между зарей и сумерками, свет.

– Сегодня снова в бой? – спрашивает она мужа. В ее голосе сарказм.

Чезаре разводит руками. Он знает, что ему следовало бы довольствоваться своим положением: его назначили советником апелляционного суда, чтобы он смог вернуться к судебной деятельности, ведь он много лет не облачался в тогу. Поначалу он, честно говоря, особо по мантии не скучал. Все из-за неудачного процесса против «Анонимных убийц»: из 64 обвиняемых ровно 64 были оправданы, в том числе Лиджо и Риина. Впрочем, нет, Тото Риину осудили – за подделку водительских прав. В заключении суда было указано: «Приравнивание мафии к преступной группировке, на чем так долго настаивали дознаватели и что следственный судья доказывал, пустив в ход все свои способности к диалектическому мышлению, не имеет весомого значения для вынесения решения». Только насмешек ему не хватало. Но Чезаре упрямо повторял, что не считает себя проигравшим. «Я их сфотографировал, – сказал он Джованне, вернувшись тогда домой с понурой головой. – В тюрьму они не отправятся, но я их сфотографировал. Раньше у них не было лиц, а теперь есть групповое фото. Кому-то другому оно пригодится».

Тогда он избавил суд от своего присутствия и стал депутатом от Коммунистической партии. Войдя в комитет по борьбе с мафией, он не отказал себе в удовольствии в соавторстве с Пио Ла Торре[5] написать отчет, в котором представители Христианско-демократической партии, в том числе сенатор Джованни Джойя, бывший мэр Палермо Вито Чанчимино и депутат Сальво Лима, обвинялись в связях с мафией.

Но теперь ему не хватает мантии. Его упрямство цепляется за что-то, чего никто не понимает. Может, и он сам. Он хочет вернуться на фронт и снова расследовать дела.

Чезаре допивает кофе. Пока он завязывает шнурки, перед его глазами снова встает молодой Борселлино, протягивающий записку.

Он надевает пиджак и прислушивается к происходящему на кухне. Джованна открыла кран и моет чашки. Чезаре разувается и тихонько прокрадывается к шкафчику в гостиной. Открывает его ключом. Роется в папках с документами. Вот она, записка. О которой он соврал жене. Он закрывает дверь. Джованна теперь в спальне – полежит еще пятнадцать минуточек.

– Ты что, ботинки найти не можешь?

– Да, ну нет… Вот они.

Он улыбается, целует ее в лоб и выходит из комнаты. Открывает входную дверь и спускается по лестнице с четвертого этажа.

Старшина полиции Ленин Манкузо курит, поджидая его у подъезда. Да, так его и зовут – Ленин. Этот полицейский с резкими чертами лица, напоминающий актеров вестернов, сын отца, который точно знал, за кого голосовать, – его охранник. Был бы и водителем, только судья Терранова предпочитает рулить сам.

Чезаре приветственно похлопывает его по плечу. Они идут к синему «фиату 131 супермирафьори», принадлежащему судье, садятся в машину, Чезаре включает заднюю передачу.

– Ну что, – спрашивает Манкузо, потирая руки, – сколько еще ждать, синьор судья?

Они знакомы больше двадцати лет, но Манкузо по-прежнему обращается к нему «синьор судья» и на «вы».

– Как думаешь, мы им там, в Следственном отделе, вправим мозги?

– Э… Если Богу будет угодно.

– Я готов.

– Я знаю.

Ленин Манкузо – не просто его охранник. Он еще и отличный детектив, его чутье сыграло решающую роль осенью 1971-го, когда они с Террановой охотились на преступника, похитившего и убившего трех девочек. Знакомя Джованну с Ленином, Чезаре сказал, что это его ангел-хранитель. Так она и представляет их, лежа в постели с полуприкрытыми глазами, – судью и его ангела-хранителя в «фиате 131». Во рту у нее еще чувствуется вкус первой за день чашки кофе.

– Но чего они ждут? Ведь приказ о назначении уже подписан?

– Да, конечно, – говорит Терранова, который между тем задним ходом уже почти доехал до угла с виа де Амичис.

– И чего?

– Э, это что за…

Чезаре жмет на тормоз, старшина вцепляется в сиденье. Дорогу «фиату 131» резко преграждают два автомобиля. Из них выскакивают трое – с пистолетами, у одного еще и винтовка. Думать тут не о чем, нет времени даже пальцем шевельнуть. Манкузо успевает выхватить из-за пояса служебную «беретту» и броситься всем телом на судью. Но пули повсюду. Чезаре чувствует на лице горячее дыхание своего ангела-хранителя, его тело трясется от пуль, словно ковер выбивают. Чезаре еще слышит, как старшина открывает окно и несколько раз стреляет, но все бесполезно. Невозможно защититься пистолетом от винтовки, особенно если ты попал в засаду.

Так вот она, смерть. Чезаре видит ее приближение. Правильно он над ней смеялся: смерть не страшная. Просто она чертовски глупа. У нее пустой взгляд деревенского дурачка. Как на портрете его друга-художника. Не вложи ей в руки винтовку, она, смерть, так бы и сидела днем и ночью у деревенского бара, жалуясь на жару и старческие хвори. Но винтовку ей вручили, и вот она стреляет и стреляет, не зная даже зачем, пока не заканчиваются пули.

Чезаре вспоминает, как он первый раз соврал Джованне, сказав, что мафия не убивает судей и каждый занимается своим делом. А может, и не соврал, ведь уже несколько лет дело мафии в том числе – убивать судей и полицейских. Но что касается записки, которая приснилась ему сегодня, это точно ложь. Он прекрасно знает, что там написано. Записка закрыта на ключ в книжном шкафу.

Недвижимого имущества у меня нет.

Что же до движимого имущества, я желаю, чтобы оно все полностью осталось в собственности Джованны. Я прошу Джованну заботиться о нашей маленькой библиотеке и сохранять в целостности литературные и исторические сочинения, имеющие определенную ценность, которые мы вместе собрали.

Я также хотел бы, чтобы Джованна по собственному усмотрению сделала пожертвование организациям по защите животных и природы.

Наконец, я желаю, чтобы Джованна, прежде всего, в память обо мне позаботилась о моей матери, – я желаю ей долгой, долгой жизни, – о моей матери, о которой я постоянно думаю, с нежностью и ностальгией вспоминая годы безмятежного детства и юности.

Вот о чем думает Чезаре – о своей прекрасной матери, которая его переживет, о безмятежной юности и о деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны. Теперь, когда он лежит лицом вниз и очки соскользнули на кончик носа, глаза у него снова как у ребенка. Ребенка, заснувшего в объятиях ангела-хранителя.

Смерть, тупая и старательная, прощается с ним через окно автомобиля, стреляя в последний раз, а солнце теперь уже окончательно скрывается за облаками. И тут же начинается ливень.