Читать книгу Женский смех: история власти - Сабин Мельхиор-Бонне - Страница 11

Запрещен ли смех в раю? Ведь он открывает путь и туда. Хотя образ Беатриче, возлюбленной Данте, принадлежит книжной культуре, он является частью наследия человечества. Автор «Божественной комедии» проявил смелость, вообразив счастливцев, смеющихся рядом с Богоматерью и Отцами Церкви. Образ женщины из плоти и крови, находящейся во власти инстинктов, становится отражением образа девственной и бестелесной духовности, потому что Беатриче не просто очаровательно улыбается – она смеется, как живая земная женщина. Переводчики и комментаторы, изучая текст Данте, отмечают нюансы Улыбки и Смеха (Sorriso и Riso)[38] и утверждают, что смех, запрещенный в Аду, вскользь упомянутый в Чистилище, торжествует в Раю.

Живая, реальная Беатриче, улыбающаяся «неземной улыбкой»[39] («Чистилище» XXXII, «Рай», XXV), посредница между земным миром и миром божественным, придает мужества путнику, составляет ему компанию в его скитаниях. Она – духовный знак, выражение радости Небес. В отличие от большинства богословов, славящих улыбку, поэт без колебаний пишет о святом мистическом смехе Пресвятой Девы и избранных («Рай», III и XXXI). Улыбка, маскирующая смех, всего лишь намекает на счастье, тогда как освобожденная душа может смеяться на небесах в полную силу.

Именно в раю Беатриче, в соответствии со своим именем, которое переводится как «блаженство», демонстрирует радость, понемногу, шаг за шагом ведя поэта к вечному счастью («Рай», XXI):

Ее улыбка служит посредником, поскольку красота счастливого, блаженного смеха должна проявляться постепенно, чтобы путник не был поражен ею, как ударом молнии. Затем Данте, ведомый, словно маленький ребенок, попадает на седьмое небо, небо Сатурна, где возлюбленная объясняет свою осторожность («Рай», XXII):

Наконец, на восьмом небе, небе блаженных, смех разрешен, и поэт наслаждается всем миром, как явлением Бога («Рай», XXVII):

На десятом небе, где все сущее сияет Божьим светом, Данте в последний раз видит Беатриче, сидящую вдали на троне; на этот раз она «улыбалась»: выполнив миссию, она удалялась, чтобы занять свое место на небесах. Увидеть это при заступничестве Девы Марии поэту помогает святой Бернар, и он видит ликующих в Эмпиреях ангелов («Рай», XXXI):

Торжество смеха – это Божья милость, триумф радостной души. Для Данте Беатриче – одновременно юная девушка, вдохновившая его на написание «Новой жизни», истории его любви, и смысл его созерцания, приводящего к мудрости: любовь к Беатриче сливается с любовью к философии, как красота лица дамы отражает ее внутренний свет. Женский смех открывает ему что-то неосязаемое, парадоксально ощутимую духовность, словно «цвет за стеклом».

Вдохновившись «Четырьмя главными добродетелями» Мартина Брагского, в плотном тексте «Пира»[40] Данте разъясняет, в чем заключается изящество женского смеха, «сияния восторга души», смеха, похожего на дыхание и не имеющего ничего общего с бесстыжим хохотом: «Во рту видна душа». Дама, здесь метафора Мудрости, должна не кудахтать, как курица, а смеяться нежно, тихо, без излишеств, не нарушая гармонии лица. Так смеялась Беатриче, женщина из плоти и крови и духовная супруга: «Ах, восхитительный смех моей прекрасной дамы, тот, о котором я говорю, что воспринимался не ухом, а глазом!» Живое и горячее воспоминание о Беатриче рождает в нем поэтический дар, принося его глазам и ушам невыразимые радости.

Смех Беатриче существует не только в воображении поэта: он подобен ликующему смеху святых, соединившихся с Богом здесь, на земле, отрекшись от мира, и это часть богословия радости. В восточнохристианской духовности смех души прославляет радость, идущую от смирения, раскаяния и надежды. В «Лествице, или Скрижалях духовных» святой Иоанн Лествичник несколько раз упоминает об этом утешительном внутреннем смехе: «Кто облекся в блаженный, благодатный плач, как в брачную одежду, тот познал духовный смех души» (7, 40).

На Западе мистическое «безумие» на протяжении всего Средневековья оглашалось радостным смехом и нарушало логический порядок вещей. Франциск Ассизский так хвалит своим братьям хороший смех, что францисканцы Оксфорда будут устраивать настоящие сцены безумного хохота. Блаженное наслаждение, не находя выхода в словах, поет, пляшет, изумляется смеху, разрушающему противопоставление тела и духа, соединяющему низкое и высокое.