Читать книгу Женский смех: история власти - Сабин Мельхиор-Бонне - Страница 8

Баубо-трактирщица, Баубо – кормилица или повитуха, Баубо-распутница, Баубо – болтливая бесстыжая крестьянка, Баубо-сводня, Баубо молодая или старуха: несмотря на всевозможные интерпретации и культурный контекст, она всегда ассоциируется с сексом. В ответ на «презрение» (термин Климента Александрийского), которое Баубо усмотрела в поведении Деметры, стремясь покончить с ее трауром и заставить вернуться к задачам богини плодородия, она бросает ей вызов, обнажаясь перед ней. Ее бесстыдные шутки и нескромные жесты нарушают табу, согласно которому видеть женскую наготу опасно.

Исследователи-психоаналитики не преминули дать собственную интерпретацию мифов. Думает ли Деметра о деторождении, видя гладкий и холеный живот Баубо, на который она, опечаленная потерей дочери, прежде не обращала внимания? Не подменяет ли образ малыша Иакха, движущийся на животе Баубо, не удовлетворенное в реальности желание слияния матери с дочерью, похищенной Персефоной? Чем является для Деметры эта веселая, откровенно эротичная маска – зеркалом, двойником, сообщником? Или же, наоборот, Деметра своим смехом защищается от другой Баубо – отвратительной, бесплодной старухи-соблазнительницы, выставляющей напоказ гениталии?

В античных текстах нередко встречаются образы противных, покрытых морщинами старух-служанок, среди которых немало повитух: например, у Овидия в «Метаморфозах» (V, 423–461) это старая трактирщица, которая принимает у себя Цереру (Деметру) и успокаивает ее, дав напиться. Звучит катарсический смех. Во всех случаях печаль сменяется весельем, и тревога рассеивается. Кроме того, Баубо и женские фигурки из Приены вызывали ассоциации с чудовищной головой горгоны Медузы, демонстрируя устрашающие признаки женского пола, в данном случае материнское лоно, и порождая страх кастрации. Однако образ Баубо смешит и подстегивает эротическое желание, а Медуза обращает в камень.

Книжная культура оставляет в тени непристойную историю Баубо, но, по мнению Даниэля Менаже[25], она, несомненно, сохранилась в народной культуре благодаря праздникам и карнавалам – звучащий на них веселый женский смех, ассоциирующийся с жизненной энергией, призван отводить беду. Рабле вспоминает об этом в 17‑й главе Третьей книги, когда Панург в поисках ответа на вопрос, жениться ему или нет, отправляется в хижину сивиллы из Панзу. Это была «старушонка, жалкая, бедно одетая, изможденная, беззубая, с гноящимися глазами, сгорбленная, сопливая»[26], не имевшая ничего общего с развеселой трактирщицей из Элевсина. Она готовила какое-то зелье «из недозрелой капусты, положив в него ошметок пожелтевшего сала и старую говяжью кость», бормоча и жестикулируя, затем, преградив Панургу вход в свою нору, она, «остановившись на пороге, задрала платье, нижнюю юбку и сорочку по самые подмышки и показала зад».

Панургу было не до смеха: зрелище «дыры сивиллы» чуть ли не до смерти перепугало его, и он убежал. Ужасающие гениталии предсказательницы показались ему вратами ада, способными поглощать мужчин! Переосмысленный миф о Баубо напоминает некоторые греческие и римские комедии, в которых похотливые мегеры, vetula (старуха) и meretrix (блудница), совершают неприличные телодвижения перед юношами, что вызывает комический эффект (Лукиан, «Диалоги гетер»). За чрезмерно грубыми шутками скрываются опасения женщин, что в них видят всего лишь гениталии.

Эта тема в творчестве Рабле – можно сказать, рефрен. Бедный лев и «уставшая старуха», оба «сильно раненные между ног», становятся друзьями, когда порыв ветра задирает «платье, нижнюю юбку и рубашку выше плеч старухи», открывая «детородный орган», «разверстый на четыре-пять пядей от зада до пупа», настолько огромный, что нужно немало мха, чтобы «разгонять мух» и не дать им проникнуть в рану, и делать это своим длинным хвостом предстоит проходившему мимо лису.

В другой истории Рабле, вдохновленный Плутархом, повествует о старухе с Острова папефигов[27]: «Тут она заголилась до самого подбородка, как некогда персиянки, представшие в таком виде перед своими детьми, бежавшими с поля сражения». Подобные насмешки останавливали трусов, и те возвращались в бой.

Чрево женщины, чудовищный признак ее пола, иногда кажущийся убежищем и спасением, порой говорит и о страхе бездны и смерти, а прогнать этот страх может лишь безудержный карнавальный смех. Вспомним Гаргамеллу, с удовольствием участвующую в игре в животное о двух спинах, или мужеподобную мамашу Жигонь (она же дама Жигонь), которая в карнавальной культуре XVII века воплощала веселую или ужасную Плодовитость, способную «породить тысячу удовольствий за раз». Ее жестокие инстинкты вызывали целебный смех.

В 1602 году этот персонаж появился в балагане «Enfants sans souci» («Беззаботные ребята») – парижском шутовском братстве. Забавную чудовищную мать всегда изображали мужчины или огромные уродливые манекены, пышно наряженные и увешанные разными смешными и нелепыми штучками – кастрюлями, бутылками, зеркалами; в течение всего представления она рожала – ей предстояло произвести на свет шестнадцать детей. Эти дети должны были в дальнейшем стать представителями четырех профессий – аптекарями, астрологами, художниками и карманниками. Балет о даме Жигонь под названием «Роды на ярмарке Сен-Жермен» показали Марии Медичи, но уже в 1669 году этот персонаж сошел со сцены «Бургундского отеля»[28], поскольку правила приличия перестали допускать подобное бесстыдство, и перебрался в театр марионеток. В 1710 году мамаша Жигонь снова появится в балете на Венецианском карнавале в компании Полишинеля и Арлекина, и «все будут смеяться над ее буффонадой». Плодовитость этого бесстыжего персонажа, который настолько омерзителен, что становится смешон, – настоящая «пощечина» властям и общественному порядку.

Смех, по мнению Саломона Райнаха, всегда неоднозначен, всегда сбивает с толку: он успокаивает, но существует наряду со страхом и слезами. Так, Баубо у Гёте – распутная колдунья, создательница всякой чертовщины, связанная с Мефистофелем:

Она возглавляет бранль – старинный французский танец, за ней следуют хохочущие ведьмы, собравшиеся на шабаш. Она – олицетворение примитивных темных сил, носительница созидательного, победного, оргазмического импульса.

Фрейд в 1916 году в одном из текстов вскользь намекает на миф о Деметре. С его точки зрения, загадочный образ Баубо связан со сном пациента, образ этот представляет собой карикатуру на отождествляемую с единственным органом – утробой – женщину, у которой на уме лишь одно. Фрейд слишком упорствует в своем взгляде на женственность и придуманный им эдипов комплекс, чтобы оценить положительную сторону пары Баубо – Деметра – непристойно шутящей служанки и богини-матери, которую та рассмешила. В воображении Фрейда мать – фигура неприкосновенная, связь матери и сына представляет собой наиболее неоднозначную модель всех человеческих отношений, поскольку мать не поддается лечению смехом и кажется гораздо опаснее отца.

В результате Фрейд отдается очарованию деструктивных матерей. Баубо, отождествляемая с Медузой[31], – это устрашающий скрытый двойник всемогущей матери, символ кастрации, а не дурацких шуток. Смех над матерью – дело рискованное, его следует избегать, поскольку он может всколыхнуть глубинные страхи; в самом деле, в литературе и в коллективном воображении найдется мало примеров взрывного смеха над матерью, «возможно, потому, что невозможно победить вину за убийство матери, возможно, потому, что это очень далеко от социальной реальности, на которую должна проецироваться фантазия»[32], тогда как ситуация с парой отец – сын – когда молодой красавец соблазняет девушку и обманывает старика-отца – в комическом театре весьма нередка. Пусть по-прежнему пугающие бесстыжие старухи, комичные свекрови и тещи, аристофановские Мегеры или бой-бабы вызывают смех, тем не менее божественная сила материнства побеждает.

Образ скорбящей Деметры закрепляется в культуре. Баубо со своим лицом-гениталиями снимает проклятие и возбуждает желание к продолжению рода. Обращающей в камень Медузе Ницше противопоставляет утешительную Баубо, в которой видит «веселую науку», почерпнутую из самой природы[33]. Ритуальный смех, непристойный смех, смех, вызываемый зачатием и рождением ребенка, – все это делает Баубо матрицей противоречивых фантазий; отвращение соседствует с соблазнением, желание с омерзением, удовольствие со стыдом, тревога, вызываемая телом, с радостью облегчения, приносимого смехом; но в итоге, как в случае старой Сарры, благодаря смеху Деметры Баубо со своим лицом-гениталиями включается в цикл плодородия.