Читать книгу Женский смех: история власти - Сабин Мельхиор-Бонне - Страница 6

В древнегреческой мифологии у смеха тоже есть свое женское лицо, персонаж загадочный, находящийся на периферии мифов и связанный с элевсинскими мистериями и орфическими ритуалами. Персонаж этот был хорошо известен древним авторам, впоследствии образ модифицировали и изменили христианские богословы, стремившиеся дискредитировать олимпийских богов и опозорить грубое веселье. На основе этого мифа возникло множество рассказов и появилось огромное количество толкований: вслед за Рабле, Гёте, Ницше, Саломоном Райнахом и Фрейдом его комментировали даже современные психоаналитики.

В других мифологиях существуют подобные фигуры, пусть и значительно отличающиеся. В Древнем Египте это богиня Хатхор, обнажившаяся перед собственным отцом и вызвавшая тем самым его смех; в Японии – Амэ-но Удзумэ, богиня радости, сбросившая одежды перед богами, к их великой радости. Античные боги охотно смеются и насмешничают, иногда, забыв о своем достоинстве, спускаются с небес на землю, к людям. Смех, одно из выражений религии, является важной частью ее ритуалов. Ликург приказал воздвигнуть статую смеха, а по мнению Гомера, все сущее – результат неудержимого смеха богов.

В мифе рассказывается следующая история: богиня плодородия Деметра, очень привязанная к дочери Персефоне, слышит, как та кричит, когда с одобрения Зевса ее похищает окруженный тенями Аид, вознамерившийся на ней жениться. Безутешная Деметра покидает Олимп; девять дней и ночей она блуждает в поисках дочери, переодевшись старухой и завернувшись в траурную вуаль, ничего не ест и не пьет. В полном изнеможении она прибыла в Элевсин, где ее принимает Метанира, жена царя Келея. Деметра соглашается наняться в няньки к маленькому сыну Метаниры. Сознавая благородное происхождение Деметры, Метанира усаживает ее в кресло, угощает, но убитая горем Деметра от всего отказывается, не говорит ни слова и не улыбается.

И тут служанка Ямба, готовившая ей постель, стала перед ней кривляться и отпускать непристойные шутки. Деметра сначала улыбнулась, потом засмеялась и прервала свой пост: согласилась выпить кикеона – напитка из воды, ячменной муки и болотной мяты, приготовленного Метанирой. Ямба имела настоящий успех: «Позже Деметре пришелся по вкусу ее характер». Обретя былую веселость, Деметра придумала ритуал для своего культа. Тем не менее она отказывалась вернуть плодородие полям до тех пор, пока Зевс не позволит ей снова увидеть дочь. Миф заканчивается компромиссом: каждую весну Персефона (или Кора, что означает «юная девушка») будет ускользать из царства Аида и подниматься на Олимп.

Такова самая ранняя версия этой истории, изложенная в «Гомеровском гимне к Деметре», датируемом VI веком до нашей эры. Наряду с этой версией существует другая, называемая орфической. Эта версия основана на поэтических фрагментах, записанных на плохо сохранившихся папирусах и позже переработанных. Нам она известна в более поздних изложениях христианских авторов, при этом точно не установлено, какая из версий – гомеровская или орфическая – была более ранней.

Согласно авторам-богословам Клименту Александрийскому, Евсевию Кесарийскому и Арнобию[18], Деметру принимает в Элевсине не Метанира, а трактирщица по имени Баубо и ее муж Дисавл. Скорбящая богиня упорно отказывается от предложенного ей напитка. Баубо, не сумев убедить гостью словами и решив, что ее «презирают», внезапно задрала свой пеплос, «чтобы показать то, что показывать не принято» (возможно, это был оскорбительный жест). Увидев эту картину, Деметра развеселилась и согласилась поесть.

Баубо, как предполагают некоторые комментаторы, исполнила нечто вроде танца живота, потому что в складках ее кожи странным образом проступило лицо ребенка, в орфическом тексте названного Иакхом, который смеялся при каждом движении: «Там был ребенок Иакх, смеявшийся под юбками Баубо». Деметра, завороженная зрелищем, взяла чашу. Моралист Климент Александрийский заключает рассказ словами: «Вот прекрасные зрелища, подобающие „богине“!»

В другом своем сочинении Климент Александрийский проанализировал постыдные последствия смеха и решительно отверг его. По мнению богослова и в соответствии с христианской традицией, разные шуточки и слушать не стоит, потому что насмешка обращена к низменным инстинктам и всегда свидетельствует о распутстве: «Если женщина смеется так, что черты ее лица искажаются и перестают быть гармоничными, мы называем это кихлисмос (kichlismos) – так смеются проститутки».

Баубо в описаниях элевсинских мистерий, сделанных Арнобием, очень похожа на Баубо Климента Александрийского. Он добавляет лишь несколько деталей: кожа на животе Баубо, который находится в движении, стала гладкой – вероятно, она сбрила все волосы, чтобы живот стал похож на лицо «маленького мальчика, у которого еще не растет борода». «Она поворачивается к мрачной богине; коль скоро ничто из того, чем обычно разгоняют тоску, не помогло, она задрала одежды и, обнажив гениталии, показала все, что стыдливость обязывает скрывать». Расслабившись и развеселившись от такой картины, Деметра с улыбкой взяла кубок с напитком.

«Обнаженные гениталии» – это вульва и vultus, что переводится с латинского как «лицо»[19]. Арнобия подобные неприличные жесты коробят не меньше, чем Климента Александрийского: «Что в зрелище интимных частей Баубо, спрашиваю я вас, могло вызвать восхищение и смех божества женского пола, имеющего точно такое же строение тела?»

Баубо, которую упоминает уже Эмпедокл, возможно, говоря о материнской груди или утробе, остается главной загадкой в целой сети вопросов – хронологических, текстуальных, антропологических, изучавшихся Морисом Олендером[20]. В 1898 году среди руин храма Деметры в Приене, вблизи острова Самос, были найдены странные статуэтки, датируемые IV веком до нашей эры. Их идентифицировали как фигурки Баубо. Статуэтки представляют собой головы на ножках, торчащих из-под развязанного платья. Соски соответствуют глазам, лонная щель – ямочке на подбородке, вокруг густых волос – две поднятых руки.

Эти чудовищные фигурки, изображающие женщину в непристойном виде, с наложением лица на гениталии, несут корзины с фруктами, факел или лиру, поэтому Герман Дильс связывал их с орфическими текстами, посвященными Деметре. Ученый-эллинист предложил еще одну ассоциацию, на этот раз этимологическую: он связал имя Баубо, обозначающее женский пол, с мужским термином Баубон – кожаным фаллоимитатором, появляющимся в шестом мимиямбе Герода, который в эротически окрашенном диалоге обсуждают две близкие подруги. Эта пара слов – мужской термин Баубон и женский Баубо – наводит на мысль, что Баубо может изображать людоедку с фаллосом, – иногда встречаются изображения гермафродитов, задирающих платья, и, возможно, именно такая картина могла развеселить Деметру[21].

Согласно давно проведенному исследованию, в некоторых частях Греции на простонародном языке словом «Баубо», превратившимся в слово «баба», называли болтливую старуху. Наконец, в XIX веке стали считать, что Баубо – это проститутка, сидящая, раздвинув ноги, на священной свинье Деметры (версия основана на описаниях Арнобия), а также так стали называть греческие бронзовые или терракотовые статуэтки, изображающие женщин, едущих верхом на свинье. Таким образом, интерпретаций и толкований существует много.

Дискуссионным остается вопрос и о том, где появилась Баубо: согласно комментариям, она пришла в Элевсин с Крита, из Фракии или из Египта, где женщины принимали участие в ночных оргиях и исполняли танец живота в честь Артемиды. Во всяком случае, смех Деметры показывает греческий мир с совершенно иной стороны – без сосредоточенности на прославлении мысли, логоса или взгляда.

Несмотря на многочисленные различия, все версии имеют немало точек соприкосновения, и в первую очередь это непристойность, разогнавшая печаль Деметры и заставившая ее рассмеяться. Непристойны разговоры легкомысленной болтушки Ямбы, дочери нимфы Эхо и покровителя пастухов Пана, ее имя напоминает о бодром и веселом стихотворном размере ямбе, свойственном сатире; Климент Александрийский и Арнобий, придерживаясь орфической версии, пишут о неприличных жестах Баубо. Какая из версий была более ранней? Вытеснение в культуре идет медленно, поэтому, возможно, более мягкая вербальная непристойность пришла на смену архаичной, рудиментарной жестовой, как о том впоследствии писала Доминик Арну[22].