Читать книгу Подвал «Доминика». Шашечная симфония Петербурга. Роман-история одного клуба - Саша Игин - Страница 4

На углу Забалканского проспекта и Фонтанки, в одном из невзрачных, обшарпанных доходных домов, чьи фасады помнили ещё пушкинский Петербург, находился тот самый подвал. Александр, следуя указаниям приятеля своего по Технологическому институту, студента Якова Левинсона, нашёл его не без труда. Подойдя к неприметной двери с потускневшей медной ручкой, он на мгновение заколебался, ощутив внезапный приступ робости, свойственной новичку, переступающему порог неизвестного мира. Но честолюбие и любопытство пересилили. Он толкнул дверь.

Первое, что обрушилось на него, – волна густого, едкого воздуха, насыщенного запахом махорочного дыма, влажной штукатурки и старого дерева. Воздух был не просто спёртый, а плотный, почти осязаемый, словно сама атмосфера здесь отлична от той, что царит наверху, под холодным небом северной столицы. Свет, тусклый и желтоватый, лился из нескольких керосиновых ламп, подвешенных к почерневшим балкам потолка. Их пламя коптило, отбрасывая на стены, заставленные книжными шкафами с потрёпанными корешками, беспокойные, прыгающие тени.

Помещение представляло собой длинную, низкую палату, более похожую на катакомбы или монастырскую трапезную. В центре её стояли несколько массивных столов, вокруг которых, словно жрецы у алтарей, сидели мужчины. Одни – в потёртых сюртуках, другие – в простых косоворотках, иные даже в форменных тужурках, но все они были объединены одним: напряжённой, почти гипнотической сосредоточенностью. Тишину, царившую здесь, нельзя было назвать абсолютной. Её наполняли сдержанные, но выразительные звуки: сухой, отрывистый стук шашек, падающих на деревянную доску, скрип стула, короткий вздох, прерываемый покашливанием от дыма. И этот дым – он был повсюду. Он вился синеватыми клубами над лампами, стлался тонкой пеленой над столами, окутывая фигуры игроков таинственным, дымчатым нимбом. Это был не просто дым, а некий ритуальный фимиам, возносимый в честь богини логики и расчёта.

Александр замер у входа, чувствуя себя посторонним, нарушителем таинства. Его математический ум, привыкший к ясности формул и строгости теорем, сразу же начал анализировать пространство. Он отметил правильную расстановку столов, оптимальную для освещения; оценил, как лампады поставлены так, чтобы свет падал на доски под верным углом, не создавая бликов. Даже клубы дыма двигались в слабых токах воздуха согласно неким, пусть и неочевидным, законам. Это было царство порядка, скрытое под маской хаотичной, подвальной жизни.

– Сашка! Иди сюда! – шепотом позвал его Яков, отделившись от тени у стены.

Он подвёл Александра к одному из столов, где игра уже близилась к завершению. Двое мужчин средних лет, с глубокими морщинами на лбах, не отрывая глаз от доски, сидели в немой дуэли. Один, сухой, с остроконечной бородкой, нервно постукивал пальцами по краю стола. Другой, коренастый, с руками мастерового, замер в неподвижности, подобно гранитному изваянию. На доске, расчерченной на чёрно-белые квадраты, стояла сложная, почти шахматная позиция. Александр, с детства воспринимавший шашечную доску как частный случай матрицы, как наглядное поле для комбинаторного анализа, мгновенно оценил ситуацию. Он увидел не просто «простые» шашки, а узлы потенциальных сил, векторы атак, скрытые резервы. Для него это была живая математика, геометрия боя, где каждая клетка – координата, а каждый ход – уравнение.

– Сдаёшься, Николай Иваныч? – тихо спросил бородач.

– Погоди, – отрывисто бросил коренастый. – Ещё не все варианты просчитаны.

И в этой фразе Александр почувствовал родную душу. «Варианты просчитаны». Это был язык его стихии – язык вычислений, вероятностей, анализа от ветки к корню. Игра, которую многие считали забавой, простым времяпрепровождением, здесь, в этом дымном святилище, обретала статус высокого интеллектуального действа.

Яков стал показывать ему «достопримечательности», понизив голос до почтительного шёпота.

– Вон тот, в очках, – приват-доцент университета, специалист по дифференциальным уравнениям. А этот, что курит трубку, – известный журналист, фельетонист «Петербургской газеты». Здесь все равны перед доской. Звание, чин, состояние – ничего не значит. Значит только сила мысли.

Александр слушал, и в его груди, под скромным студенческим сюртуком, загоралось знакомое, честолюбивое пламя. Здесь был его шанс. В аудиториях Института он был одним из многих талантливых разночинцев, вырвавшихся в столицу благодаря уму и упорству. Здесь же, за шашечной доской, он мог стать первым. Он мог доказать, что его ум, отточенный на интегралах и механике, способен покорять иные вершины. Это был параллельный путь наверх, странный, извилистый, но столь же почётный в этом узком кругу посвящённых.

Вдруг тишину в углу разорвал страстный, срывающийся спор.

– Не соглашусь! Ваш «косяк» – не более чем красивая иллюзия! Классическая игра не терпит таких вольностей! – горячился молодой человек с лихорадочным блеском в глазах.

– Иллюзия, говорите? – спокойно, но со стилем – в голосе парировал его оппонент, пожилой господин с седыми баками. – А разве теория вероятностей, которую вы так чтите, не учит нас учитывать все возможности, даже кажущиеся невероятными?

Спор тут же привлёк внимание нескольких человек. Образовался кружок. Голоса гремели, жестикулировали, дым от папирос взвивался спиралями. Речь шла о тонкостях дебюта, о спорных продолжениях. Для Александра это была музыка. Он слушал, как они оперировали терминами, ссылались на партии давно умерших мастеров, строили гипотезы. Это был не бытовой треп, а симпозиум, научный диспут, где на кону стояла не гордость, а истина – строгая, бескомпромиссная истина шашечной логики.

Яков тронул его за локоть и кивнул на освободившийся столик у стены.

– Хочешь попробовать? Без игры здесь человек – словно призрак.

Сердце Александра ёкнуло. Он кивнул. Его провели к столу, где уже сидел немолодой, худощавый мужчина с умными, усталыми глазами.

– Прошу, молодой человек, – сказал тот без предисловий, уже расставляя шашки. Голос его был тих, но в нём чувствовалась непререкаемая авторитетность.

Александр сел, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он сделал первый ход. И мир вокруг исчез. Пропали и клубы дыма, и приглушённые споры, и прыгающие тени. Осталась только доска – чистое поле битвы абстракций. Каждая его шашка была солдатом, каждое движение – тактическим манёвром. Он не просто играл; он вычислял, строил дерево вариантов, отсекал неэффективные ветви, искал элегантное, оптимальное решение, как искал его в задачах по теоретической механике. Его благородная, но жадная до признания натура требовала не просто победы, а победы красивой, неопровержимой, математически безупречной.

Игра длилась долго. Противник оказался крепким орешком, его игра была как старинная кладка – прочная, без изысков, но и без слабых мест. Александр чувствовал, как потеют его ладони, как напряжены мускулы шеи. Он забыл, кто он и где. Он был чистым разумом, парящим над чёрно-белыми полями.

В конце концов, после часа напряжённейшей борьбы, он поставил неизбежную, как вывод теоремы, вилку. Противник на мгновение замер, затем медленно, с достоинством, наклонил свою шашку.

– Изящно, – произнёс он, и в его усталых глазах мелькнула искра уважения. – Очень изящно. Вы не просто играете. Вы… доказываете.

Эти слова прозвучали для Александра высшей похвалой. Он вышел из подвала глубокой ночью, когда морозный воздух обжёг лёгкие после дыма и спёртости. Он шёл по пустынному, заиндевевшему проспекту, но в душе его бушевал огонь. Он нашёл своё место. В том подвале, в клубах табачного дыма, под сухой стук шашек, среди тишины концентрации и гула страстных споров, он увидел новое поприще для своего честолюбия и ума. Это был не конец, а самое начало. Начало трудного, захватывающего пути, где шашка была не фигуркой из дерева, а ключом, отпирающим двери в мир признания, мир, где ценится лишь сила мысли – та самая сила, что двигала вперёд и паровозы, и корабли, проекты которых он чертил на институтских скамьях. И он, Александр, сын провинциального учителя, был полон решимости покорить и эту вершину.