Читать книгу Подвал «Доминика». Шашечная симфония Петербурга. Роман-история одного клуба - Саша Игин - Страница 6

Сумрак «Доминика» поглотил его, едва он переступил порог. Запах сырого камня, старого дерева, дешевого табака и человеческих испарений ударил в нос неожиданной, но не отталкивающей волной. Это был запах жизни, жизни особого рода, сосредоточенной в квадрате шестидесяти четырех клеток. Под низким, дымным потолком, под трепетным светом керосиновых ламп, озарявших лишь островки столов, клубилась тишина, нарушаемая лишь скрипом стульев, глухим стуком шашек, сдержанным шепотом и изредка – коротким, хрипловатым возгласом: «Бита!» или «Клюква!».

Саша Петровский замер на мгновение, вбирая в себя этот мир. Сердце его билось часто и гулко, будто отзываясь на тиканье десятков невидимых часов – часов, отсчитывающих время партий. Он пришел сюда не из праздного любопытства. Он пришел сюда, как приходят к святыне или в лабораторию, где ставят судьбоносные опыты. Его путь к шашкам был не случаен. Увлекшись в университете теорией вероятностей и комбинаторикой, он наткнулся на статью о математических основах игры. Изящная логика, геометрия доски, чистота силлогизмов, скрытых в каждом ходе, пленили его математический ум. Шашки оказались не забавой, а полем для доказательств, где элегантность решения ценилась выше победы, достигнутой грубой силой. Но вскоре Саша понял, что теория – лишь скелет. Плоть и кровь игры, ее душа, пульсировала здесь, в этом подвале.

Его представили Николаю Семеновичу Веретенникову, одному из столпов местного шашечного сообщества. Это был мужчина лет пятидесяти, сухопарый, с седыми, подстриженными щеточкой усами и внимательными, усталыми глазами. Лицо его напоминало добродушного школьного учителя, но пальцы, расставлявшие шашки на доске с автоматической, хирургической точностью, были длинны, нервны и необычайно выразительны.

– Слышал, вы из математиков, – сказал Веретенников без предисловий, голосом глуховатым и ровным. – Любопытно. Садитесь.

Саша сел, стараясь скрыть дрожь в коленях. Он чувствовал на себе взгляды других завсегдатаев. Здесь знали цену Веретенникову, и появление нового лица, да еще с репутацией «ученого», вызвало тихий ажиотаж. Несколько человек подвинули стулья поближе, готовясь стать свидетелями.

Партия началась. Первые ходы Саша делал уверенно, даже несколько надменно, опираясь на вызубренные дебютные схемы. Он видел доску как чертеж, линии сил, потенциалы. Он рассчитывал варианты на три, на четыре хода вперед, как решал бы задачу в тетради. Веретенников отвечал неспешно, почти не глядя на доску, его взгляд был рассеян, будто задумчив. Но каждый его ход, простой и естественный, незаметно менял всю геометрию позиции.

И вот наступил момент, когда Саша, почувствовав легкое преимущество, решил перейти в атаку. Он совершил комбинацию, которой гордился, красивый форсированный манёвр, должен был принести ему лишнюю шашку. Он поставил её на поле с легким, почти торжествующим щелчком.

Веретенников медленно поднял на него глаза. В этих усталых глазах мелькнула едва уловимая искорка – не злорадства, а скорее грустного понимания.

– Милый вы мой, – тихо сказал он. – Вы считаете деревья, но не видите леса.

И он сделал ход. Не тот, который ожидал Саша. Простой, почти детский ход, который Саша в своих расчетах отбросил как абсурдный. И в этот митр вся выверенная, математически безупречная конструкция Саши рухнула. Как будто из-под ног убрали пол. То, что казалось победной позицией, оказалось ловушкой, вырытой с искусством, граничащим с колдовством. Веретенников не выиграл шашку. Он взял… идею. Он показал, что план Саши был основан на ложной предпосылке, на изъяне в самой логике его построения. И теперь белые шашки Саши, еще недавно грозные и собранные, превратились в беспомощную, разрозненную толпу, обреченную на методичное уничтожение.

Саша побледнел. Пальцы, сжимавшие шашку, застыли в воздухе. В ушах зазвенело. Он не чувствовал ни досады, ни злости – лишь ледяное изумление. Это было не поражение. Это было крушение целого мира, его мира, построенного на расчете. Веретенников играл не на доске. Он играл в его голове.

Остаток партии Саша отсидел как во сне, механически передвигая шашки на обреченные поля. Разгром был полным и безжалостным. Когда он признал поражение, в подвале на секунду воцарилась полная тишина. Потом раздался сдержанный кашель, скрипнул стул.

Веретенников протянул руку через стол. Саша, ошеломленный, пожал её.

– Не тужите, – сказал старый мастер, и в голосе его впервые прозвучала теплота. – У вас есть главное – ум. Но ум должен служить игре, а не игра – уму. Вы хотели доказать теорему. А здесь нужно… слушать. Слушать, что шепчут вам шашки. Видеть не то, что есть, а то, что может быть. Шашки – не алгебра. Они – живая материя.

Он указал взглядом на подвал.

– Вот ваша лаборатория. И ваша аудитория. И ваш суд.

Саша молча кивнул. Унижение, острое и жгучее, начало отступать, уступая место иному чувству – жадному, всепоглощающему интересу. Он огляделся новыми глазами. Вот в углу седой старик с лицом аскета разыгрывает этюд, шепча сам себе что-то под нос. Вот двое молодых людей, одетых с претензией на щегольство, яростно и громко спорят о пари, поставленном на их партию. Вот тихий господин в пенсне, похожий на бухгалтера, методично записывает сыгранную партию в толстую книгу. Блики света на полированных шашках, сосредоточенные гримасы, всплески сдержанных эмоций – всё это сливалось в единую, странную, захватывающую симфонию.

Он «заболел» этой атмосферой в тот же миг. Подвал «Доминика» раскрылся перед ним не как клуб, а как микрокосм. Здесь, под низкими сводами, кипели те же страсти, что и в большом мире, но сгущенные, очищенные до кристальной ясности. Здесь было искусство – в изящных комбинациях Веретенникова. Наука – в его собственных, пусть и неудачных, изысканиях. Деньги – в сверкающих монетах, переходящих из рук в руки после пари. Слава – в почтительном шепоте, которым встречали маститых игроков. Зависть – в искоса брошенных взглядах на удачливого соперника. И над всем этим – преданность игре, таинственная и бескорыстная, которая заставляла этих людей не взирая на ночь спускаться в подвал, в мир из шестидесяти четырёх деревяшек и черно-белого поля.

Саша Петровский вышел на сырую, темную улицу за полночь. Городской воздух показался ему необычайно свежим и пустым. В ушах всё еще стоял стук шашек, а перед глазами плясали черно-белые клетки. Он не чувствовал себя побежденным. Он чувствовал себя посвященным. Сокрушительное поражение стало для него ключом, отпирающим дверь в новый, необъятно сложный и прекрасный мир. В его душе, рядом с честолюбивым желанием взлететь наверх, родилась новая, более глубокая страсть: понять. Понять эту игру, этих людей, эту клетчатую бездну, что манила его теперь своим холодным, строгим, неотвратимым очарованием. Путь наверх только начался. И первая ступенька оказалась не триумфальной, а поучительно-жестокой. Но он был благодарен за этот урок. Он вернется. Он должен вернуться. Подвал «Доминика» ждал его.