Читать книгу Шашечная комбинация Шошина. Роман о шашечном Моцарте России - Саша Игин - Страница 4

1878 год. Левашино.

Воздух в комнате был густым и неподвижным, точно застывшим бульоном. За окном, в мире здоровых людей, бушевало короткое северное лето – трещали кузнечики в рыжей траве, доносился смех дворовых детей, играющих в горелки. Но здесь, в полумраке кабинета отца, четырнадцатилетний Александр Шошин существовал в иной реальности – реальности тишины, покоя и острого, ноющего недомогания, ставшего его постоянным спутником.

Он сидел, укутанный в плед, хотя на дворе стоял июль. Худые, почти прозрачные пальцы перебирали костяные шашки на доске из орехового дерева. Доска была его островом, его вселенной. Шестьдесят четыре клетки – не больше и не меньше. Здесь не было места случайностям ветра, внезапной слабости в коленях, насмешливому взгляду сверстников, которые не понимали, почему он не может пробежаться с ними до реки. Здесь царил порядок. Железная логика. Предопределенность, которую можно было вычислить, если думать достаточно глубоко и тихо.

«Сашенька, не устал?» – голос матери, мягкий и тревожный, прозвучал из двери.

«Нет, мама. Я разбираю один эндшпиль из журнала».

Он не обернулся. Его взгляд был прикован к позиции. Белые строили тонкую ловушку для черных, используя слабость крайней шашки. Это была красота – не броская, не громкая, а внутренняя, математическая. Красота идеи, побеждающей грубую силу.

Болезнь пришла к нему не сразу, а подкралась, как шахматный гамбит, жертвующий пешку для долгосрочного преимущества. Сначала лишь повышенная утомляемость, потом участившиеся простуды, переходящие в затяжной кашель, боли в суставах, мешающие бегать. Доктора из губернского города разводили руками, говорили о «слабости нервной системы», о «склонности к меланхолии», прописывали рыбий жир и прогулки. Прогулки… Саша любил природу Левашино, любил смотреть на бескрайние леса за околицей, но каждый выход давался ему ценой. Мир за порогом был слишком ярким, слишком резким, слишком требовательным. Он обжигал.

И потому его мир сузился. Сначала до размеров усадебного дома – библиотеки отца, заставленной томами Пушкина, Жуковского, исторических хроник, собственной комнаты с коллекцией минералов. А потом и до размеров шашечной доски.

Шашки нашли его сами. Старая книга «Игра в русские шашки» с пожелтевшими страницами, затерявшаяся среди фолиантов. Потом первая партия с отцом, Иваном Васильевичем, уставшим после управления имением. Отец, человек дела и долга, играл прямолинейно, атакующе. И проиграл. Потом еще раз. И еще. В его глазах мелькнуло не то чтобы разочарование, а недоумение. Как этот хрупкий, вечно бледный мальчик, с трудом поднимающий дрова для камина, может так беспощадно и хладнокровно разрушать его, сильного и уверенного, построения?

Для Саши же шашки стали не просто игрой. Они стали языком. Языком, на котором он мог вести немой, но яростный диалог с миром. В каждой партии, в каждой комбинации была своя драматургия. Нападение и защита. Жертва и возмездие. Но никогда – хаос. И никогда – жестокость ради жестокости. Его стиль начал кристаллизоваться рано: глубокая позиционная игра, терпеливое накопление мельчайших преимуществ, виртуозная игра в эндшпиле. Он не давил противника. Он его убеждал. Он доказывал ему, что его положение безнадежно, с почти математической строгостью.

Это было его миролюбие. Узкое, сконцентрированное на клетчатом поле. Но глубокое, как колодец. Он не искал триумфа над личностью. Он искал триумфа Истины, заключенной в данной позиции. Победа была не над человеком, а над ошибкой, над несовершенством замысла. В этом был своеобразный гуманизм: уважай противника настолько, чтобы показывать ему красоту безошибочной игры.

Он редко играл с живыми людьми в Левашино. Его главными противниками были призраки из журналов, из редких книг по шашкам, которые удавалось выписать из Петербурга. «Шашечный листок» Дмитрия Саргина был для него окном в огромный мир. Он изучал партии мастеров, воспроизводил их на доске, искал альтернативные пути. И находил. Его ум, отточенный вынужденным сосредоточением и отрешенностью, видел связи там, где другие видели лишь отдельные шашки.

Иногда, в хорошие дни, он выходил в сад. Садился на скамью под старой липой и просто смотрел. На облака. На игру света и тени в листве. И в голове его, совершенно естественно, возникали геометрические паттерны, комбинации, идеи. Природа была для него некой гигантской, живой позицией, где все было взаимосвязано, но законы были еще не познаны. А на доске – познаны. И в этой познаваемости была тихая, спокойная радость.

Вечерами, когда болезнь обострялась и сон бежал от него, он зажигал свечу и брался за перо. Он начал вести тетрадь. Не дневник чувств – дневник мыслей. Зарисовки позиций, анализ вариантов, первые робкие попытки сформулировать принципы. «Главная сила не в том, чтобы побить, а в том, чтобы создать положение, в котором противник вынужден побить, ослабив себя», – выводил он аккуратным, тонким почерком. Это была его философия. Философия мальчика, которого мир заставил обороняться, но который в обороне нашел источник несокрушимой силы.

Однажды к ним зашел сосед, отставной полковник, любивший выпить и сыграть в шашки на интерес. Увидев Сашу за доской, усмехнулся:

«Что, болезный, все в свои тыквы играешь? Давай-ка, сделаю милость, сыграем. Только не ной, когда проиграешь».

Партия длилась недолго. Саша играл без выражения на лице, лишь изредка морщась от внутренней боли. Он позволил полковнику развить кажущуюся атаку, заняв центр. Тот уже предвкушал скорую победу, громко рассуждал о воинской удали. А потом, как тихий смерч, началось. Точные, выверенные ходы-ответы. Неощутимое перераспределение сил. И вдруг – жертва. Небольшая, но ведущая к полному параличу атакующих сил черных. Полковник заерзал, покраснел, начал пыхтеть.

«Да это… это не по-русски! Где натиск? Где удар?»

«Натиск был преждевременным, – тихо, но четко сказал Саша, не отрывая глаз от доски. – Вы оставили слабости на фланге. Теперь их не ликвидировать».

Полковник швырнул шашку на доску.

«Цыц! Неучтиво! С математиками играть – тоска зеленая!»

Саша лишь вздохнул, когда тот ушел. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал усталость и легкую горечь. Его мир, чистый и строгий, снова столкнулся с миром грубым и непонимающим. Он аккуратно собрал шашки, расставил их заново для анализа. И снова погрузился в тишину. В ту самую тишину, где рождались идеи, которые годы спустя перевернут российские шашки, где ковался его будущий титул «Шашечного Филарета», мудреца и теоретика.

Левашино было его крепостью и его клеткой. Болезнь – тюремщиком и учителем. А шашки – ключом, отпирающим дверь в безбрежное царство духа, где хромой и болезненный Саша Шошин был не слабым отроком, а полновластным государем, творцом и созидателем. Он еще не знал, что этот ключ со временем отопрет ему двери в большой мир, в Петербург, к славе и признанию. Но уже тогда, в 1878 году, в полутемной комнате, он интуитивно чувствовал: эта узкая тропа, проложенная болезнью к тихим играм, и есть его единственный, истинный и великий путь.