Читать книгу Шашечная комбинация Шошина. Роман о шашечном Моцарте России - Саша Игин - Страница 7

Петербург встретил его дождем. Не тем мягким, убаюкивающим дождем родной Вологодчины, а колючим, косым, вонзающимся меж щелей поношенного пальто. Александр Шошин, прижимая к груди картонный чемодан с единственным приличным сюртуком и рукописью незаконченного этюда о трехходовых комбинациях, ступил на скользкий гранит набережной Фонтанки. Город возник перед ним не панорамой дворцов и шпилей, а лабиринтом: четкая геометрия проспектов, расчерченных, как линии на диаграммной бумаге, пересекающиеся под прямым углом, дробимая на бесчисленные прямоугольники фасадов.

Ему предстояло стать одной из клеток этой гигантской доски.

Департамент государственной отчетности Министерства финансов занимал три этажа в здании цвета застывшего чая на Большой Садовой. Кабинет, куда его определили, был длинным, как вагон, залитым тусклым светом из окон во двор-колодец. Двадцать одинаковых столов, двадцать черных сюртуков, склонившихся над двадцатью стопками бумаг. Воздух пах пылью, кислыми чернилами и смирением.

Должность младшего помощника столоначальника заключалась в переписывании и сортировке ведомостей о сборах с винных откупов по Тверской губернии. Цифры, колонки, итоги. Из года в год. Из дня в день. Его мир сузился до пространства зеленого сукна на столе, до клеток гроссбуха, куда он аккуратным, безличным почерком вносил чужие расчеты. Шум департамента – скрип перьев, шорох бумаги, сдавленный кашель – был похож на отдаленный прибой, под который так легко забыться.

Но ум его, отточенный на решении самых изощренных шашечных задач, не сдавался. Он начал видеть шашки повсюду. Городская планировка – та же доска. Невский проспект – дамка, главная магистраль, по которой стремительно, по диагонали, двигались кареты и пестрая толпа. Переулки – простые шашки, медлительные, ограниченные прямыми ходами. Исаакиевская площадь – центр, стратегически важная точка. А он, чиновник 14-го класса, был пешкой, запертой в клетке мелкой рутины, способной двигаться лишь на одно поле вперед, да и то по разрешению начальства.

Рутина была подобна позиционной, затяжной партии, где не было места ярким комбинациям, только методичное, скучное перемигивание сил. Утро – ход на поле «Прибытие». День – сорок восемь ходов по полям «Ведомость А» и «Ведомость Б». Вечер – отступление на поле «Хлебная лавка» и «Комната на Разъезжей». И так изо дня в день. Жизнь проходила в рамках жестких правил, строже шашечных: не выскакивай за клетку своего чина, не пытайся идти назад, помни об иерархии – дамки всегда впереди.

Спасением был вечер. Тусклый керосиновый свет в его каморке, расчерченная доска, увесистый том «Шашечного листка» Макарова. Здесь клетки оживали. Здесь он был не мелким чиновником, а Александром Шошиным, аналитиком, творцом. Его пальцы, привыкшие к вялой подаче перья, уверенно передвигали деревянные кружки. Ум, спящий днем, просыпался и метался по черно-белым полям, выстраивая хитроумные ловушки, находя парадоксальные ходы в, казалось бы, мертвых позициях. Он сочинял этюды – маленькие драмы с обязательным счастливым концом для белых. В них была гармония, логика, изящное разрешение конфликта. В них не было ни вечных дождей, ни запаха казенной бумаги, ни тоскливого голоса начальника отделения: «Шошин, вы опять в облаках? Сверите копию!».

По воскресеньям он оживал окончательно. Несмотря на скудный заработок, он находил деньги на ветхий фрак и пробивался в скромное кафе на Гороховой, где собирался кружок шашистов. Там, в сизом табачном дыму, за столиками с потертым сукном, он становился собой. Стеснительность и угловатость исчезали, как только доска оказывалась между ним и собеседником. Его партии были небыстрыми, глубоко продуманными. Он играл, как строил свою жизнь в столице: не атакуя напролом, а терпеливо создавая небольшие, но неоспоримые преимущества, выстраивая позицию так, чтобы победа пришла сама собой, как неизбежное следствие верно выбранного пути.

– Вы играете, как будто рассчитываете бухгалтерский баланс, Александр Дмитриевич, – шутил один из завсегдатаев, отставной поручик.

– Баланс должен сводиться, – тихо улыбался Шошин. – И в шашках, и в жизни. Только в шашках правила честнее.

Петербургская жизнь вела свою партию против него. Болезни, тоска по дому, постоянная нужда – все это были ходы противника, отнимающие время и силы. Его ответным ходом стала работа. Не департаментская, а настоящая. Ночные бдения над статьями для журналов, кропотливое составление задач, первый собственный шашечный учебник, написанный четким, ясным языком. Он начал переписываться с энтузиастами из других городов, стал своей, хоть и негромкой, величиной в небольшом мире русских шашистов. Его имя уже знали. Не как чиновника Шошина, а как Шошина – аналитика, теоретика.

Однажды, разбирая архив департамента, он наткнулся на кипу старых, пожелтевших ведомостей полувековой давности. И вдруг его поразила мысль: эти столбцы цифр, эта бездушная отчетность – та же игра. Та же борьба, те же потери и приобретения, те же строгие правила. Только игра бездушная, бессмысленная, где люди были не игроками, а фигурами. И в тот момент он ощутил леденящий ужас от сходства. И страх, что жизнь, эта серая, бесконечная партия, может быть сыграна вничью. А то и проиграна – без единого яркого комбинационного взрыва, в тихом угасании среди кип бумаг.

Он вышел в тот вечер на Дворцовую площадь. Моросил все тот же петербургский дождь. Площадь, освещенная редкими газовыми фонарями, лежала перед ним гигантской клетчатой доской. Темный массив Зимнего, стройная игла Адмиралтейства, правильная дуга Главного штаба. Величие, застывшее в камне. И где-то там, в этой гигантской игре, он был крошечной, почти невидимой клеточкой. Но в кармане его поношенного сюртука лежала сложенная вчетверо бумажка с наброском нового этюда. Задача, в которой черные, казалось бы, имели подавляющее преимущество, но у белых находился один-единственный, прекрасный в своей неочевидности путь к победе. Путь через жертву, через кажущуюся потерю к конечному триумфу.

Александр Шошин поправил пенсне, вдохнул влажный, колючий воздух северной столицы и тихо проговорил самому себе, как бы делая ход в самой важной партии:

– Продолжим.

Он повернул обратно, в сторону своей комнаты на Разъезжей, где ждала его доска – маленький, ясный, подвластный ему мир из шестидесяти четырех клеток. Единственное место, где серый чиновник был королем.