Читать книгу Шашечная комбинация Шошина. Роман о шашечном Моцарте России - Саша Игин - Страница 5

Лето 1878 года в Левашино стояло знойное, будто сама природа, устав от долгого северного сна, решила выплеснуть всю накопленную энергию. Воздух над просторами Олонецкой губернии дрожал от марева, а в старом помещичьем доме Шошиных царила прохладная, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем стенных часов да изредка доносящимся с улицы криком петуха. В гостиной, в бархатном кресле у окна, сидел четырнадцатилетний Александр Шошин.

Перед ним, на полированном ореховом столике, лежала раскрытая книга – задачник по математике. Но взгляд юноши был прикован не к цифрам и формулам. Он смотрел в сторону буфета, где на нижней полке, среди фарфоровых безделушек, покоилась шашечная доска из темного дуба с ячейками, выложенными слоновой костью и черным деревом. Шашки – простые, деревянные, чуть потертые от частой игры – лежали рядом в холщовом мешочке. Это была его тайная страсть, его молчаливый диалог с самим собой.

Отец, Дмитрий Иванович, человек строгих правил и ясного ума, считал шашки забавой для досуга, не более. «Ум свой, Саша, к серьезным вещам прикладывай: к языкам, к закону Божьему, к хозяйственному счету», – часто говаривал он. И Александр слушался. Он был прилежным сыном, тихим, наблюдательным, с не по годам серьезным взглядом серых глаз. Но внутри этого спокойного подростка зрела иная жизнь – жизнь линий и полей, тихих передвижений и внезапных прорывов.

В тот день, после обеда, когда родители отбыли на покой, а в доме воцарилась благословенная послеполуденная дрема, Александр не выдержал. Он взял доску и мешочек и устроился в дальнем углу веранды, заросшей диким виноградом. Зеленоватый свет, пробивавшийся сквозь листву, ложился на клетки, делая их похожими на таинственный сад, ожидающий своего садовника.

Он расставил шашки не по учебной позиции из редкого журнала, что удалось раздобыть в губернском городе, а произвольно, будто бросая семена на вспаханное поле. И начал играть сам с собой. Сначала за белых, потом за черных. Мышление его было размеренным, как дыхание спящего дома. Ход. Ответ. Перестановка. Внезапно, в одной из позиций, где черные, казалось, имели неоспоримое преимущество, плотно контролируя центр, его взгляд зацепился за белую шашку на краю доски – одинокую, почти обреченную.

И тут случилось.

Мир вокруг – пыльная дорога за околицей, крики ребятишек у реки, даже собственное тело – перестал существовать. Перед внутренним взором Александра доска ожила, задышала. Он не думал о ходах. Он видел их. Как будто невидимая рука отодвинула завесу времени. Белая одинокая шашка была не жертвой. Она была ключом. Жертвовать ею… нет, не просто жертвовать – предложить ее, как поэт предлагает рифму, зная, что за ней последует нужная строка.

Он сделал ход. И еще. И еще. Белые шашки, словно ведомые единой волей, пошли в кажущемся беспорядке, наступая, отступая, подставляясь под удары. Черные, повинуясь логике захвата, хватали их, продвигались вперед, теряя бдительность, расползаясь, оставляя бреши в своей некогда монолитной обороне. Это был не просто выигрыш шашек. Это была симфония, где каждая жертва была необходимой нотой, ведущей к кульминации.

Александр замер, когда последний, решающий ход сложился в его сознании в идеальную, кристальную форму. Он видел финал так ясно, как будто он уже произошел: белая дамка, возникшая из, казалось бы, ниоткуда, встает на тыловое поле черных и одним ударом сметает оставшуюся горстку противников. Тихая, неотвратимая казнь на 64 клетках.

Он поставил финальную точку – передвинул шашку. Комбинация была завершена. На доске воцарилась та позиция, что сияла в его уме. Совершенная. Неопровержимая. Прекрасная.

И тут волна жара ударила ему в лицо, сменившись ледяным ознобом. Он откинулся на спинку стула, сердце колотилось, как у загнанного зверя. Что это было? Не просто удачная игра. Это было… знание. Видение наперед, как будто он мог прочитать несколько страниц книги судьбы этих деревянных кружков. Это было выше его, выше понимания. Это была сила.

И первым чувством был не восторг, а страх.

«Это добро или зло?» – пронеслось в голове. Он вспомнил отца, говорившего о важности честного, открытого состязания, о спортивной чести. А это… это было похоже на колдовство. На чтение чужих мыслей до их появления. Он получил власть над игрой, но почувствовал себя не повелителем, а проводником некой посторонней, безликой гениальности, которая могла быть как благом, так и проклятием.

Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Со скоростью, которой он сам удивился, Александр смешал все шашки в кучу, сгреб их в мешочек и спрятал доску под скатерть. Когда в дверях показалась мать, Анна Петровна, с вопросом, не хочет ли он чаю, он сидел бледный, с книгой по математике в руках, но не видел ни одной цифры.

– Ты какой-то бледный, Сашенька. Не заболел? – обеспокоилась мать.

– Нет, мама. Просто… задумался над задачей, – голос его прозвучал чужим.

С тех пор дар стал его тайным двойником, его сокровенным «я». Он продолжал играть с соседскими мальчишками, с приезжающими родственниками, и играл хорошо, но никогда – гениально. Он научился скрывать прозрение, маскировать его под ряд логичных, пусть и очень сильных, ходов. Он боялся, что, выпустив эту силу на волю, он сломает игру, сделает ее бессмысленной для других, а себя выставит странным, почти пугающим существом.

Но в тишине своей комнаты, при свете керосиновой лампы, он возвращался к той первой, левашинской комбинации. Он записывал ее в толстую тетрадь с кожаным переплетом, начав тайную летопись своей внутренней вселенной. Каждая новая найденная им идея, каждый «увиденный» путь ложились на бумагу стихами точности и красоты. Он начал понимать: это не колдовство. Это – язык. Язык идеальной гармонии, логики и предвидения, существующий где-то между математикой и поэзией. Дар был не добром и не злом. Он был судьбой.

И шашечная доска из простой игровой поверхности превратилась для Александра Шошина в поле для творчества, в лабораторию духа, в тихое Левашино его бесконечных, ослепительных открытий, которые он еще не смел никому показать. Первая комбинация, рожденная в зеленоватом свете веранды, стала первым камнем в фундаменте великой, трагической и прекрасной пирамиды, которую ему суждено было возвести в одиночестве.