Читать книгу Шашечная комбинация Шошина. Роман о шашечном Моцарте России - Саша Игин - Страница 6

Сентябрь 1878 года. Дорога.

Колеса почтового тракта стучали по щербатому каменному шоссе, отбивая дробь, монотонную, как откладывание ходов в уме. Александр Шошин, прижавшись лбом к холодному стеклу кареты, смотрел на мелькавшие за окном чахлые северные леса, болотистые низины, тусклое свинцовое небо. В его руках, зажатый в потных пальцах, был потрепанный конверт. Письмо от дяди, петербургского чиновника средней руки, чья протекция и скромные средства открывали перед племянником из провинциального Левашино дверь в Императорский Технологический институт. Родительский дом, залитый солнцем, шумный, полный братьев и сестер, уютный мир детства, где шашки были страстью и отдушиной, остался позади, за сотнями верст.

Внутри у него было пусто и тяжело, будто все жизненные силы ушли на решение этой чудовищной задачи – покинуть родную почву. Но была и другая тяжесть – в кожаном саквояже, аккуратно завернутая в суконную ткань, лежала его сокровищница: самодельная записная книжка, испещренная анализами, этюдами, загадочными для непосвященного знаками. Это был его мир – мир идеальных линий и безжалостной логики, мир, где он был не робким тщедушным юношей с плохим зрением, а властителем, творцом, полководцем шестидесяти четырех клеток. Петербург манил не карьерой инженера, не блеском столицы. Он манил как шашечная доска невиданного размера, где противниками будут не кузены и местные любители, а титаны мысли. Он ехал на дуэль с самим незримым гением игры.

Первый курс. Сумерки в общежитии.

Институтские корпуса на Царскосельском проспекте подавляли его своей громадной, чужой строгостью. Лекции по высшей математике, начертательной геометрии, химии сливались в оглушительный водопад чуждых знаний. Александр сидел на задней парте, щуря близорукие глаза, старательно выводя формулы, но его мысли снова и снова срывались в тихую, ясную плоскость доски. Он был прилежен, как автомат, но душа его не горела ни паровыми машинами, ни сопротивлением материалов.

Спасением стало общежитие, вернее, поздние вечера в его тесной каморке. При тусклом свете керосиновой лампы на столе появлялась доска. Не та, дорогая, с инкрустацией, что стояла дома в гостиной, а простая, картонная, с шашками из дешевого дерева. Но это не имело значения. Здесь он оживал. Сюда, узнав о «шашечном чуде из Левашино», начали потихоньку заглядывать однокашники: коренастый сибиряк Михеев, насмешливый поляк Врублевский, молчаливый еврей Берлин. Их партии Александр выигрывал почти, не глядя, играя сразу с тремя, давая вперед шашку, две, три. Славу он снискал быстро, но она была горьковатой – славу циркового уродца, феномена, чей единственный талант лежал в области, не стоящей серьезного внимания взрослых мужчин.

Однажды Врублевский, проиграв в пух и прах, с досадой швырнул шашку: «Шошин, да на что это кому-то нужно? Лучше бы в преферанс научился играть, для жизни полезнее». Александр только молча собрал шашки, но внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Он чувствовал себя узником в клетке своего дара.

Открытие. Шахматный клуб на Невском.

Прорыв случился в конце зимы 1879 года. Один из преподавателей, старый холостяк и любитель шахмат, заметив гениальность студента в смежной игре, махнул рукой: «Брось ты свои бирюльки, Шошин. Вот адрес. Там, на Невском, в пассаже, собираются настоящие игроки. И шашисты тоже есть. Съездий, глядишь, выветрится дурь из головы».

Петербургский шахматный клуб. Александр, в своем лучшем, но все равно безнадежно провинциальном сюртуке, робко переступил порог. Запах дорогого табака, старого дерева, воска для паркета. Гул сдержанных разговоров, стук костяных фигур. Он замер, ослепленный. В углу, у окна, он увидел их. Несколько мужчин, склонившихся не над шахматной, а над шашечной доской. Играли молча, с сосредоточенными, суровыми лицами. Это были не его однокашники. Это были игроки.

Его представили. Имена ничего ему не говорили, но стиль, манера держаться – говорили о многом. Первую показательную партию он сыграл, дрожащими руками, и проиграл – с треском, раздавленный незнакомым, холодным, позиционным стилем. Поражение было горше всех институтских унижений, но в нем была и странная, щемящая радость. Он нашел их. Нашел свою стихию.

Учитель.

Среди игроков выделялся один – невысокий, сухопарый господин лет пятидесяти, с умными, насмешливыми глазами и вечной папиросой в тонких пальцах. Звали его Семен Николаевич Воронцов, отставной судейский чиновник. Он не был чемпионом, но был глубоким аналитиком, ходячей энциклопедией шашечной теории. Он разобрал партию юноши по косточкам, не хваля и не жалея, а просто констатируя факты: «Здесь вы полагались на интуицию, но в Петербурге интуиции недостаточно. Здесь нужна наука. Вы играете, как самоучка – ярко, но хаотично. У вас нет системы».

Александр стал его тенью. Он пропадал в клубе после лекций, просиживая до закрытия. Семен Николаевич, вначале из вежливости, а потом с возрастающим интересом, стал заниматься с ним. Он открыл перед Шошиным сокровищницу дебютов – «Кол», «Отыгрыш», «Игра Бодянского». Он заставил его зубрить классические окончания, решать бесчисленные позиционные этюды. Он ломал его природный, атакующий стиль, заставляя играть в скучную, выжидательную «городскую» партию. Это были муки, сравнимые с изучением интегрального исчисления. Но Александр глотал знания, как умирающий от жажды. Он понял: Петербург учит его главному – дисциплине ума. Игру в шашки здесь возводили в ранг интеллектуального искусства.

Две жизни.

Его существование раскололось надвое. Днем – институтская суета, сухие лекции, чертежи, которые он выполнял с механической точностью, мыслями витая в мире горизонтальных и диагональных линий. Ночью – при свете лампы бесконечный анализ, переписывание партий из клубных тетрадей, составление собственных задач. Он начал печататься. Сначала небольшие заметки, разборы партий в скромном «Журнале коннозаводства», где, как ни странно, была шашечная рубрика. Его первый литературный опыт был встречен прохладно: «многословие», «излишняя философичность». Но он продолжал. Его имя – А. Шошин – начало потихоньку мелькать в специализированных отделах.

Здоровье, никогда не бывшее крепким, начало сдавать. Северный климат, скудное питание, ночные бдения, колоссальное умственное напряжение давили на него, как гранитная плита. Он начал страдать жестокими мигренями, при которых свет становился врагом. В эти дни он лежал в полной темноте, и в темноте этой доска возникала сама собой, четкая, как офорт, и шашки по ней двигались без его воли, разыгрывая немые, гениальные и бесконечно одинокие партии.

На пороге.

К концу второго курса он был уже не вундеркиндом из общежития, а известной в узких кругах персоной. Его побаивались за доской, его анализы уважали. Но триумф был призрачным. Он стоял на распутье. Технологический институт требовал все больше сил, грозя вылетом. Дядя, вкладывавший в него деньги, ждал диплома и начала карьеры, а не шашечных успехов. Петербург принял его игроком, но не принял человеком. Он оставался бедным, болезненным провинциалом, чей единственный капитал – невероятный, никому, кроме горстки энтузиастов, не нужный талант.

Однажды поздним вечером, провожая Семена Николаевича по темному, затянутому холодным туманом каналу, Александр спросил, почти выкрикнул, сдавленным от отчаяния голосом:

– Семен Николаевич, скажите… Имеет ли это все смысл? Всю жизнь положить на… на игру?

Старик остановился, зажег спичку о гранит парапета, прикурил. Оранжевый огонек выхватил из мрака его усталое, мудрое лицо.

– Саша, – сказал он тихо, – вы думаете, я чиновником был? Нет. Я был служителем. Служителем красоты логики. Той, что доступна немногим. Это проклятие и благословение. Вы уже не можете уйти. Петербург вас не для инженеров готовил. Он вас для шашек закалил. Как сталь. Теперь идите и режьте. Но помните – чем острее лезвие, тем быстрее оно затупится о равнодушие мира.

Они разошлись. Туман поглотил фигуру учителя. Александр остался один, сжав в кармане кулаки, в которых была вся его будущая боль, весь его будущий, не признанный при жизни триумф, вся его трагедия. Он сделал выбор. Он оставался в Петербурге. Его университеты продолжались. Самые страшные экзамены были еще впереди.