Читать книгу батько Махно - Сергей Свой - Страница 5

Глава 5: Другая линия фронта

Сентябрь 1918 года в Гуляйполе выдался на удивление теплым. После блестящего захвата склада авторитет Алексея вырос не только среди бойцов, но и в штабных кругах. Ему выделили отдельную, маленькую, но свою хату на тихой улице у самого леска. Это был знак особого доверия: не землянка, не угол в казарме, а личное пространство. Здесь он мог работать над своими схемами, конспектами для будущей «школы инструкторов» и просто думать.

Именно сюда, по вечерам, после бесконечных совещаний, разборов и конфликтов с новоприбывшими анархистскими идеологами, стал захаживать Махно. Он приходил без свиты, один, часто с бутылкой самогона или банкой трофейного немецкого кофе. Садился на грубую лавку у печи, закуривал и говорил: «Ну, давай, будущий, рассказывай. Как там у вас, в грядущем, с этим было?»

Эти беседы стали для Алексея отдушиной и одновременно тяжелым испытанием. Он раскрывал картины будущего дозированно, стараясь не шокировать, а убеждать логикой. Рассказывал о тотальных войнах, о танках и самолетах, о ядерной бомбе, от которой солнце померкло над Хиросимой. Махно слушал, впитывая, как губка, задавая острые, проницательные вопросы: «А власть-то при этом у кого? Капиталисты? Коммунисты? Цари новые?». Узнав, что по сути – у новых бюрократических элит, он мрачно хмыкал: «Так и знал. Меняются вывески, а паразиты – те же».

Но чаще они говорили о тактике, о принципах управления, о том, как совместить революционный порыв с эффективностью. Алексей, опираясь на опыт спецназа и теорию малых войн, предлагал модели децентрализованного, но скоординированного сопротивления. Махно ловил его на противоречиях: «Ты говоришь «дисциплина», но у тебя же в основу положена инициатива мелкой группы. Где грань?». Эти споры были продуктивны. Алексей чувствовал, как его собственные знания, пропущенные через призму махновского гения и реалий 1918 года, кристаллизуются во что-то новое, жизнеспособное.

Однажды вечером, после особенно жаркого спора о роли артиллерии в партизанской войне, разговор неожиданно свернул на личное. Махно, разглядывая зажигалку Алексея, спросил отстраненно:

–А у тебя самого, Алексей, семья там, в будущем, была? Жена, дети? Родители?

Вопрос застал врасплох.Алексей помолчал, глядя на языки пламени в печи.

–Не сложилось с семьей своей. Служба такая… Времена были нестабильные. А родители… родители и младший брат погибли, когда я был маленьким. В автокатастрофе. Меня потом дядя воспитывал, его семья. С трех лет, можно сказать.

Он говорил автоматически,сквозь привычную, давно притупившуюся боль. Эта история была частью его легенды, его биографии, которую он давно пережил.

Махно кивнул, его лицо в полутьме стало неожиданно мягким, усталым, лишенным привычной хищной остроты.

–Понимаю. Тяжелая доля. Осиротеть вмиг… – он вздохнул, затягиваясь. – У меня самого мать одна поднимала. А вот у Михаила – так вообще вся семья разом… Жуть.

Алексей, погруженный в свои мысли, лишь покивал, продолжая смотреть на огонь. Прошло несколько секунд, прежде чем мозг зацепился за имя.

–У какого Михаила? – переспросил он, отрывая взгляд от пламени.

–Да у того самого, – Махно махнул рукой, как будто речь шла о чем-то общеизвестном. – Михаила Александровича. Брата Николая Кровавого. В пользу которого он и отрекся-то, чтобы спасти династию и заключить сепаратный мир с немцами. Дурак, конечно. Не спасло.

В хате вдруг стало тихо. Настолько тихо, что Алексей услышал, как трещит головешка в печи и как за окном пролетела ночная птица. В висках застучало.

–Повтори, – тихо, но очень четко сказал Алексей. – Про отречение.

Махно нахмурился,удивленный его реакцией.

–Ну, отрекся Николай в феврале 17-го в пользу брата Михаила. Михаил, правда, манифест издал, что примет власть только по решению Учредительного собрания. Ну, это уже формальности. А потом, через пару недель, когда ехали в Москву на предполагаемую коронацию или на переговоры с Временным правительством – не важно, – их эшелон под Оршей потерпел крушение. Страшное дело. Царский вагон под откос. Михаил, его жена (графиня Брасова, кажется) и их сын – все погибли. Народная молва, конечно, шептала про заговор, но кто его знает. Может, и правда авария. Составы тогда нещадно гоняли.

У Алексея похолодели руки. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли круги. Он знал историю отречения Николая II. Тот отрекся за себя и за сына Алексея в пользу брата Михаила. Но Михаил Александрович не принял престол, издав тот самый манифест. Он был убит большевиками под Пермью в 1918 году. Официально. Жена и сын… их судьба была туманна, но они не погибли в 1917-м. И уж тем более не в железнодорожной катастрофе по пути в Москву на «коронацию». Этого не было. Этого не могло быть.

– Подожди, – голос Алексея звучал хрипло. – Ленин? Владимир Ильич Ленин? Где он?

Махно смотрел на него с нарастающим недоумением и интересом.

–Ленин? Лидер большевиков. Сидит в Цюрихе, насколько я знаю. После июльских событий 17-го его объявили немецким шпионом, он скрывался, потом уехал за границу. Писали, что пытался вернуться через Германию в опломбированном вагоне, но его на границе задержали временные власти. Он теперь там, в эмиграции, статьи пишет. Почему спрашиваешь?

Алексея ударило в жар. Ленин в эмиграции? Не в Смольном? Не руководитель Октябрьского переворота?

–Троцкий? Лев Давидович?

–А этот, – Махно брезгливо поморщился, – сидит в лагере для интернированных в Канаде. Англичане его арестовали, когда он плыл в Россию из Америки. Говорят, бредит мировой революцией. Болтун.

Алексей встал и начал мерить комнату шагами, не в силах усидеть. Его мозг лихорадочно работал.

–Красная Армия? Кто ее создает?

–Какая Красная Армия? – Махно откровенно не понимал. – Есть отряды Красной Гвардии, разрозненные, подчиняются разным советам. Есть наемные формирования при СНК. Но единой армии нет. Ее только говорятся создать. Но пока нет ни Троцкого, ни его палачей-комиссаров.

Алексей остановился, упершись руками в стол. Мир плыл у него перед глазами.

–Сталин? Иосиф Виссарионович Джугашвили?

Махно потер виски.

–Слышал такое имя. Из грузинских большевиков. Сидел в туруханской ссылке, вроде бежал. Но фигура третьего плана. Почему ты спрашиваешь именно про этих людей?

Алексей не ответил. Он задавал вопросы, как автомат, выстраивая новую, чудовищную картину:

–Керенский?

–Глава Временного правительства. Держится в Петрограде, но власть его тает. Ему противостоят и правые (корниловцы), и левые (эсеры, часть советов).

–Корнилов?

–Арестован после мятежа, сидит в Быхове. Но его офицеры на юге собирают Добровольческую армию. Алексеев, Деникин.

–Деникин уже командующий?

–Пока Алексеев, но Деникин – его правая рука. Воюют на Кубани с красными и с нами, когда пересекаемся.

–Колчак?

–Адмирал? Военный эксперт при Временном правительстве. Говорят, уехал в командировку в США изучать флот. При чем тут он?

Алексей медленно опустился на лавку. Все было иначе. Все. Отречение привело к фактическому переходу власти к Михаилу, пусть и номинальному. Его гибель в катастрофе (диверсии?) окончательно обезглавила монархию и запустила другой расклад. Ленин и Троцкий, два столпа Октября, были нейтрализованы: один в эмиграции, другой в лагере. Большевики были ослаблены, единой Красной Армии не существовало. Временное правительство Керенского еще держалось, но его раздирали противоречия. Белое движение было, но его возглавляли Алексеев и Деникин, а не Колчак (пока). И самое главное – не было четкого «красного» центра силы, который бы методично давил всех, как в его истории.

– Что на Украине? – едва выдохнул он.

–Хаос, – коротко бросил Махно, наблюдая за его реакцией с пристальным, аналитическим взглядом. – Центральная Рада сменилась Гетманатом Скоропадского под немцами. Есть Петлюра со своей Директорией, которая пытается поднять восстание против гетмана и немцев. Есть мы. Есть красные отряды. Есть атаманы вроде Григорьева, кто вчера за красных, а сегодня за себя. Окраину рвут на куски.

Алексей закрыл глаза. Его знание истории, на которое он опирался, как на скалу, превращалось в зыбучий песок. Он помнил хронологию, ключевые фигуры, но причины, следствия, расстановка сил – все было смещено. Это была не его Гражданская война. Это была другая Гражданская война. Параллельная. Альтернативная. Возможно, та самая «альтернативка», над которой любил пофантазировать его брат-историк: «А что, если бы Михаил принял престол?», «А что, если бы Ленин не вернулся?».

Он открыл глаза и посмотрел прямо на Махно. Тот сидел неподвижно, и в его темных глазах светился уже не просто интерес, а глубокое, почти мистическое понимание.

–Это не мой мир, Нестор Иванович, – тихо, но с ледяной ясностью сказал Алексей. – В моей истории все было иначе. Совершенно иначе. Царь отрекся только за сына. Михаил отказался от престола сразу и был убит позже. Ленин вернулся в Россию в том самом пломбированном вагоне, возглавил большевиков, совершил переворот в октябре 1917 года. Троцкий стал создателем и главкомом Красной Армии, которая была страшной, дисциплинированной силой. Они победили в Гражданской войне. Они уничтожили… почти всех. В том числе… – он сделал паузу, – в том числе, в конце концов, разгромили и вас.

Он ждал взрыва, недоверия, обвинений во лжи. Но Махно лишь медленно кивнул, как будто услышал подтверждение своим самым страшным догадкам.

–Я чувствовал, – прошептал он. – Чувствовал, что твои знания… они слишком четкие, но в чем-то провальные. Ты говорил о предательстве красных, о Троцком, о наступлении в 19-м году… Но здесь Троцкий – никто. А красные – это сброд. Я думал, ты ошибаешься или временные линии как-то иначе идут. А выходит… ты из другого времени и из другого… русла. Из другой реки.

–Получается, что так, – Алексей сгреб волосы в руки. Его охватила паника, которую он не испытывал даже при падении самолета. Тогда был шок, но была опора в знаниях. Теперь и эта опора рухнула. – Я не могу предсказывать будущее здесь. Я не знаю, что будет завтра. Я знаю другую историю. Она… похожа, но это другой сценарий. Другие ключевые точки.

Махно долго молчал. Он встал, подошел к окну, смотря в темноту.

–Объясни. Подробно. Как было у тебя. С самого февраля 17-го.

И Алексей рассказал.Всю свою историю, как он ее знал. Февральская революция. Отречение Николая за себя и Алексея. Отказ Михаила. Двоевластие. Возвращение Ленина. Апрельские тезисы. Июльский кризис. Корниловский мятеж. Октябрьский переворот. Разгон Учредительного собрания. Брестский мир. Начало Гражданской войны: красные, белые, интервенция. Создание Красной Армии Троцким. Восстание левых эсеров. Расстрел царской семьи. «Военный коммунизм». Наступление Колчака, Деникина, Юденича. Союз Махно с красными против Деникина. Разгром Деникина. Конфликт с красными. Разгром махновцев. Врангель. Конец Белого движения. Установление власти большевиков. НЭП. Смерть Ленина. Борьба за власть. Сталин. Все, что было до 1924 года, он изложил четко, как хронику.

Махно слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской. Лишь мышцы на скулах слегка подрагивали. Когда Алексей закончил, в хате снова повисла гнетущая тишина.

–И в этой твоей истории… мы, махновцы, сколько продержались?

–Основные силы были разгромлены в 1921 году. Вы сами были ранены, перешли румынскую границу с небольшим отрядом.

–А крестьянство? Советы?

–Советы стали ширмой для диктатуры партии. Крестьянство загнали в колхозы, раскулачили, миллионы погибли от голода.

–Значит, все зря, – тихо, но с невероятной горечью выдохнул Махно. – Вся борьба. Вся кровь. И моя, и миллионов. Пришли другие паразиты. Хуже старых.

–В моей истории – да, – подтвердил Алексей. – Но здесь… здесь история пошла иначе. Здесь нет Ленина у власти. Нет Троцкого с его армией. Нет единого красного монолита. Здесь… здесь все еще в подвешенном состоянии. Здесь еще можно все изменить.

Махно резко обернулся. Его глаза горели.

–Изменить? Ты же сказал – ты не знаешь нашего будущего!

–Я не знаю событий. Но я знаю людей. Я знаю принципы. Я знаю, что сила красных в моем мире была в организации, дисциплине и единой воле. У белых этого не было, у вас – тем более. Здесь у красных нет этой воли и организации. У белых – все та же разобщенность. А у вас… у вас есть шанс. Шанс стать не просто партизанской армией, а настоящей, организованной силой, с четкой структурой, разведкой, логистикой, идеей, которая понятна людям. Вы можете заполнить вакуум. Не для того чтобы стать новыми царями, а чтобы построить то, о чем вы говорите: вольные советы, самоуправление. Но для этого нужно перестать быть просто «батькой» и его «хлопцами». Нужно стать государством. Воюющим государством.

– Ты предлагаешь то, против чего я всегда боролся! Государство – это машина для угнетения!

–Я предлагаю создать инструмент выживания и победы, – страстно перебил его Алексей. – После победы его можно будет разобрать. Но чтобы победить в этой мясорубке, где каждый сам за себя, нужно быть сильнее, умнее и сплоченнее всех. Я могу помочь с первыми двумя. А сплоченность… это ваша задача. И задача таких, как Белаш, если они действительно хотят свободы, а не новой власти.

Махно задумался. Эта информация была для него ударом, сравнимой разве что с вестью о собственной смерти. Но его ум работал, перемалывая новые данные.

–Значит, мои главные враги в твоем мире – красные. Здесь их нет в таком виде. Значит, главные враги сейчас – другие.

–Деникин, – сразу сказал Алексей. – Он профессионал. Он будет строить регулярную армию. Если ему дать время и ресурсы, он станет самым опасным. Петлюра – националист, его сила в идее, но он слаб в военном отношении. Гетман – марионетка, он падет. Разные атаманы – бандиты, их можно перекупить или разбить. Но Деникин… он будет биться до конца за «единую и неделимую». И он не потерпит вашей вольницы.

–А большевики здесь?

–Они есть. Но без Ленина и Троцкого они – одна из многих социалистических партий. Они могут стать угрозой, если найдут сильного лидера и получат поддержку. За ними нужно следить.

Махно снова сел, тяжело опускаясь на лавку. Он выглядел постаревшим на десять лет.

–Ты даешь мне страшное знание, Алексей. Знание, что в другом мире мы проиграли. Что наша идея была растоптана. И что здесь, чтобы не проиграть, мы должны стать похожими на наших врагов.

–Не похожими. Эффективными, – поправил Алексей. – Можно заимствовать методы, не заимствуя цели. Красные в моем мире победили, потому что создали лучшую военную машину. Создайте свою. Не машину для порабощения, а машину для освобождения. Машину, которая после победы сама себя разберет на части, потому что она будет не нужна.

Этой идеей – создания временной, эффективной структуры, предназначенной для самоуничтожения после победы, – он, кажется, зацепил Махно. Тот задумался.

–Самоуничтожение… Это красиво звучит. Сложно, но красиво. – Он поднял взгляд. – Ты остаешься со мной?

–Куда я денусь? – горько усмехнулся Алексей. – Это теперь и мой мир. И моя война. И, кажется, у меня здесь больше шансов что-то исправить, чем в том, откуда я пришел. Я буду вашим… советником по альтернативным реальностям и военным технологиям.

–Должность, – Махно впервые за вечер хмыкнул. – Ладно. Значит, так. Забудем про твою историю как про пророчество. Будем использовать ее как… как сборник ошибок и успехов врагов, которых тут нет, но которые могли бы быть. И будем строить свою историю. С чистого листа. Вернее, с кровавого, но своего.

Он встал, решительно.

–Завтра съезд. Будем объединяться с Белашом, с отрядами Федора Щуся, с другими. Будем создавать Революционную Повстанческую Армию Украины. Не просто сборище отрядов. Армию. Ты будешь говорить. Не про будущее, а про настоящее. Про то, как нам выстроить разведку, связь, обучение. Про то, как бить Деникина, а не ждать, когда он нас задавит. Договорились?

–Договорились, батько.

После ухода Махно Алексей еще долго сидел в темноте, не зажигая света. Шок постепенно отступал, уступая место холодной, хищной ясности. Страх неизвестности сменился азартом. Он был первооткрывателем. Он находился в уникальной точке бифуркации истории. Здесь не было предопределенности. Не было железной поступи Троцкого и ЧК. Здесь был хаос, из которого можно было вылепить что-то новое. Его знания, хоть и не были точным путеводителем, оставались бесценны: он понимал логику больших конфликтов, знал слабые места регулярных армий в борьбе с партизанами (и наоборот), знал, как важны ресурсы, пропаганда и единство командования.