Читать книгу Дело объекта №17 - Сергей Вяземский - Страница 2

Библиотека, в которой Гуров устроил свой временный штаб, была средоточием тишины всего пансионата, местом, где время, казалось, сгустилось, пропитав собой воздух, пахнущий рассохшейся кожей переплетов и слабым, почти призрачным ароматом лаванды, которую десятилетиями закладывали между страницами. Огромный письменный стол из темного дуба, застеленный зеленым сукном, стал его островом в этом море молчания. Единственная настольная лампа, такая же, как в холле, выливала на его поверхность круг теплого, уютного света, в котором медленно кружились пылинки, похожие на заблудившиеся споры неведомых растений. Все остальное тонуло в глубоких, бархатных тенях. За высокими, стрельчатыми окнами непрерывно и беззвучно шла снежная крупа, превращая мир снаружи в размытый, монохромный эскиз.

Капитан Морозов ерзал на стуле напротив, и тихий скрип дерева под его грузным телом был единственным звуком, нарушавшим покой. Он уже выложил на стол первые результаты своей кипучей деятельности: несколько исписанных от руки листков – протоколы экспресс-допросов горничной, администратора и ночного сторожа. Гуров медленно просматривал их, и его пальцы, оставлявшие на бумаге едва заметные влажные следы от растаявшего снега, казались пришельцами из другого мира в этом царстве сухой пыли.

– Все как один твердят, товарищ майор, – Морозов не выдержал молчания, его голос был приглушенным, но полным нетерпеливого рвения. – Про этот их кружок. Собирались по вечерам в малом каминном зале. Читали стихи, обсуждали историю… А потом, видать, дообсуждались. Филатов к ним примкнул сразу по приезде. Горничная говорит, у них там и свечи горели, и шепот стоял до полуночи. Вот они, голубчики. Интеллигенция проклятая.

Гуров поднял глаза от бумаг. Его взгляд был спокойным и до того непроницаемым, что Морозов невольно сбился.

– «Шепот стоял», – повторил Гуров тихо, словно пробуя слова на вкус. – Это точная цитата?

– Ну… да. Так и сказала, Елизавета Петровна. Горничная. «Шептались они там, как заговорщики».

Гуров отложил листок в сторону. В его движениях не было ни капли суеты. Он взял со стола тот самый металлический знак, извлеченный из руки убитого. В теплом свете лампы он казался еще более чужеродным. Тяжелый, холодный, он словно впитывал свет, не отражая его. Гуров медленно поворачивал его, разглядывая сложный узор, похожий на замерзшую музыку. Царапина. Она была здесь, на этом холодном теле, как единственная фальшивая нота.

– Пригласите сюда администратора. Зоя Аркадьевна, кажется? – сказал он, не глядя на Морозова. – И пусть принесут чаю. Крепкого. Без сахара.

Когда Морозов вышел, Гуров остался один. Он не смотрел на знак. Он смотрел на свое отражение в темном стекле окна, за которым кружилась белая мгла. Его лицо, расплывчатое и призрачное, накладывалось на силуэты заснеженных сосен. Холодное зеркало. Оно отражало только поверхность, скрывая все, что творилось за ней, в глубине. Как и это дело.

Зоя Аркадьевна вошла в библиотеку почти бесшумно, неся перед собой маленький поднос с двумя стаканами в подстаканниках. Она была женщиной неопределенного возраста, с вечно испуганным выражением на лице и руками, которые, казалось, жили своей отдельной, нервной жизнью, постоянно теребя край фартука или поправляя выбившуюся прядь тусклых волос. Она поставила поднос на край стола, стараясь не приближаться к кругу света, словно боялась обжечься.

– Просили, товарищ следователь… – ее голос был тонким и дребезжащим, как треснувший хрусталь.

– Присаживайтесь, Зоя Аркадьевна, – Гуров указал на стул, который только что освободил Морозов. – Расскажите мне о Филатове. Каким он был?

Она села на самый краешек, вся сжавшись, готовая в любой момент сорваться и убежать.

– Тихий… Очень тихий. Незаметный такой. Приезжал, брал ключи, уходил. На обед являлся вовремя. Книжки все читал… Вежливый. Всегда «спасибо», «пожалуйста».

– Он с кем-нибудь общался? Кроме этого вашего… кружка.

Женщина вздрогнула при слове «кружок», словно ее уличили в чем-то непристойном.

– Так вот с ними и общался… С профессором Драгомировым и с Анной Львовной, поэтессой нашей. Они его сразу к себе приняли. У них всегда так. Приезжает человек интеллигентный, они его сразу и… в оборот. Разговоры у них все… не наши. Про символы какие-то, про древность. Я краем уха слышала, когда в зале убиралась.

– А что-нибудь странное вы за ним замечали? Может, ждал кого-то? Получал письма, телеграммы? Звонил кто-нибудь?

Зоя Аркадьевна на мгновение задумалась, ее пальцы судорожно сжали край стола.

– Звонили, – сказала она вдруг неожиданно уверенно. – Вчера утром. Звонок был из города, из Ленинграда. Я соединяла. Мужской голос, резкий такой. Он спросил Филатова. Анатолий Борисович подошел к телефону здесь, в холле. Я далеко стояла, но разговор слышала. Вернее, не разговор, а… обрывки.

Она замолчала, глядя на Гурова испуганными глазами.

– Продолжайте, – мягко подбодрил он.

– Филатов почти ничего не говорил. Только слушал. Лицо у него было… белое, как полотно. Я еще подумала, не случилось ли чего. Он только и сказал в трубку два слова: «Я понял. Семнадцать». А потом повесил трубку и долго стоял, на часы наши настенные смотрел. Будто не видел их.

– Семнадцать? – переспросил Гуров. Ледяная игла уколола его мозг. Номер комнаты.

– Да. Семнадцать. Я еще удивилась. Что это он, номер свой называет? А потом он повернулся и пошел к себе. И больше я его живым не видела.

Гуров сделал глоток остывающего чая. Терпкая горечь помогла прояснить мысли. Это было первое. Первое настоящее слово в этой постановке, полное фальшивых рун и дешевого мистицизма. Не символ, не заклинание. Число. Код.

– Спасибо, Зоя Аркадьевна. Можете идти.

Когда она скрылась за дверью, он еще долго сидел неподвижно, глядя на свой недопитый чай. Стук в дверь вывел его из задумчивости. Вошел Морозов, а за ним – двое. Профессор и поэтесса.

Драгомиров Игорь Степанович, профессор-историк на пенсии, был высоким, сухим стариком, похожим на старинный фолиант в потрепанном переплете. Его твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях сидел на нем мешковато, а из-под густых седых бровей смотрели на мир удивительно живые, пронзительные голубые глаза. Он держался с достоинством, но в углах его тонких губ застыла горечь.

Рядом с ним Анна Львовна Вересова, поэтесса, казалась экзотической птицей, случайно залетевшей в этот северный лес. На ней было старомодное платье из темного бархата, на шее – длинная нитка потускневшего жемчуга. Ее лицо, некогда, видимо, красивое, было густо покрыто пудрой, которая не могла скрыть ни сетку морщин, ни синеватые тени под глазами. Она смотрела на Гурова с трагическим надрывом, словно видела перед собой не следователя, а персонажа античной драмы.

– Прошу, – Гуров жестом указал им на стулья. Он не стал садиться за стол, остался стоять у окна, сливаясь с тенью. Так он лучше видел их лица.

– Капитан Морозов уже ввел нас в курс этого… чудовищного происшествия, – начал профессор, его голос был глубоким и хорошо поставленным, привыкшим к лекционным аудиториям. – Мы потрясены до глубины души. Анатолий Борисович был тонким, интеллигентным человеком, настоящим эрудитом. Его интерес к эзотерической символике был чисто научным, поймите! Он искал первоистоки, праязык человеческой культуры.

– Мы говорили о розенкрейцерах, о гностических текстах из Наг-Хаммади… О, это были восхитительные беседы! – подхватила Вересова, ее голос дрожал от волнения. – Он был такой… чуткий слушатель! Какая душа! И вдруг… этот кровавый, варварский ритуал! Это немыслимо!

Гуров молчал, давая им выговориться. Он слушал не слова, а музыку, которая стояла за ними. Страх. Искренний, липкий страх обывателей, столкнувшихся с чем-то, что выходило за рамки их уютного мирка, сотканного из книг, стихов и отвлеченных теорий. В них не было холодной стали убийцы. Только хрупкий фарфор напуганной интеллигенции.

– Книги, которые нашли у него в номере, – наконец произнес Гуров, его голос из тени прозвучал ровно и бесцветно. – Это ваши книги?

Драгомиров и Вересова переглянулись.

– Мои, – признался профессор, тяжело вздохнув. – Вернее, из моей личной библиотеки. Анатолий Борисович попросил… ему было интересно. «Молот ведьм» – это же памятник средневекового обскурантизма, а не руководство к действию! А трактаты о рунах… это же лингвистика, история письменности! Неужели вы думаете…

– Я ничего не думаю, Игорь Степанович, – прервал его Гуров. – Я собираю факты. Когда вы в последний раз видели Филатова?

– Вчера вечером, здесь, в библиотеке, – ответила поэтесса. – Он был сам не свой. Бледный, рассеянный. Мы пытались заговорить с ним, но он почти не слушал. Сказал, что у него болит голова, и ушел к себе. Это было около девяти.

– Он что-нибудь говорил? О своих планах, о каких-то проблемах?

– Нет… – Драгомиров потер переносицу. – Он был замкнут. Хотя… он задал странный вопрос. Спросил меня, знаю ли я руну, которая означает «предательство» или «ловушку». Я ответил, что в старшем футарке есть руна «Перт», которую иногда так трактуют, но это очень вольная интерпретация… Я не придал этому значения. Подумал, это для его… изысканий.

Гуров кивнул. Предательство. Ловушка. Теперь к числу «семнадцать» добавилось еще два слова. Скупые, точные, как удары молотка.

– Можете идти. Но не покидайте пансионат.

Когда они ушли, оставив после себя легкий запах нафталина и старых духов, Морозов торжествующе посмотрел на Гурова.

– Ну вот! Все сходится! Книжки его, накануне был сам не свой, про руны спрашивал! Они его обработали, а потом кто-то из их шайки…

– Успокойтесь, капитан, – Гуров вернулся к столу и сел, вглядываясь в круг света. – Эти двое боятся собственной тени. Они могли дать ему книги. Могли напугать его своими разговорами. Но они не могли его убить. Для этого нужна другая порода людей. Другая выдержка.

Он открыл папку с вещами, изъятыми из номера Филатова. Кроме оккультной макулатуры, там было немногое. Потрепанное портмоне с семью рублями и профсоюзным билетом. Носовой платок. Расческа. Связка ключей от ленинградской квартиры. И маленькая, затертая до сгибов фотография. На ней молодая женщина с усталой улыбкой держала на руках маленькую девочку в смешной панамке. Гуров долго смотрел на это фото. Это была другая жизнь инженера Филатова, настоящая. Та, о которой не говорили ни администратор, ни профессор.

– Вы нашли что-нибудь еще? В его вещах? – спросил он Морозова.

– Да так, барахло… Одежда, бритвенные принадлежности. В чемодане на дне был журнал. «Радиотехника и электроника». Он его, видать, почитывал.

– Принесите.

Журнал оказался толстым, со скучной серой обложкой. Гуров начал медленно его листать. Формулы, графики, схемы. Непонятный, чужой мир. Но Гуров искал не смысл. Он искал аномалию. И он ее нашел. На одной из страниц, в статье под названием «Методы кодирования сигналов в условиях фазовых искажений», несколько абзацев были подчеркнуты тонкой карандашной линией. А на полях, напротив одного из графиков, стояла крошечная, едва заметная пометка, сделанная знакомым, точным чертежным почерком. Это была та самая руна, которую профессор назвал «Перт».

Гуров закрыл журнал. Картина начала обретать резкость. Все эти руны, триподы, черная магия – это был лишь камуфляж. Сложная, многослойная драпировка, скрывающая суть. А суть была там, в этих формулах, в работе инженера Филатова, в его секретном НИИ «Кристалл». Звонок из Ленинграда. Число «семнадцать». Слово «ловушка». И этот тяжелый, холодный знак в руке убитого.

– Капитан, – сказал Гуров, поднимая на Морозова тяжелый взгляд. – Сектантов своих забудьте. Это тупик. Они нам больше не интересны.

– Но как же… – опешил Морозов. – Все улики…

– Улики – это то, что нам оставили, чтобы мы по ним пошли. А мы пойдем в другую сторону. Мне нужно личное дело Филатова Анатолия Борисовича. Срочно. Из Ленинграда. Полное. С допуском, характеристиками, послужным списком, всеми проектами, над которыми он работал. Особенно за последний год. Связывайтесь со своим начальством, пусть выходят на управление КГБ. Скажите, дело особой важности. Пароль – «Объект №17». Они поймут.

Морозов смотрел на него, как на сумасшедшего. Вся его стройная, понятная версия рушилась на глазах.

– При чем тут Комитет? Это же обычная уголовщина, хоть и… странная.

– Это не уголовщина, капитан, – Гуров взял со стола металлический знак. Он снова показался ему невыносимо тяжелым. – Убийство – это только инструмент. Как нож или пистолет. Настоящее преступление здесь совсем другое. И масштаб у него другой.

Он встал и снова подошел к окну. Снег все шел, укрывая землю плотным, непроницаемым саваном. Он скрывал следы, но он же и создавал идеальный чистый лист, на котором невидимый противник продолжал выводить свои послания. Гуров чувствовал его присутствие почти физически. Присутствие холодного, расчетливого ума, равного ему по силе. Он не знал его лица, не знал имени. Но он уже начал понимать его язык. Язык, где наука неотличима от черной магии, а цена ошибки – государственная тайна.

– Действуйте, капитан, – сказал он, не оборачиваясь. – Время против нас. Оно тает так же быстро, как этот снег на теплом стекле.