Читать книгу Дело домика №12 - Сергей Вяземский - Страница 2

Утро в Янтарске наливалось в оконную раму медленно, как серое молоко. Волошин стоял у высокого, готического окна своего временного пристанища – комнаты в ведомственной гостинице, пахнущей нафталином и холодным табачным дымом, – и смотрел на город, просыпающийся в объятиях тумана. Он не спал. Сон для него был не отдыхом, а лишь сменой рабочего стола; мозг продолжал методично перебирать факты, выстраивать схемы, отбрасывать лишнее. Он держал в руках фаянсовую чашку с обжигающе горячим, черным кофе без сахара. Тепло сквозь тонкие стенки проникало в пальцы, но не могло согреть тот внутренний холод, который всегда сопровождал начало нового дела. Холод пустоты на месте оборвавшейся жизни.

На столе, под косым лучом желтой лампы, лежала папка с предварительными материалами. Аккуратные, почти каллиграфические строки отчета судмедэксперта, короткая, лишенная эмоций сводка капитана Лужина, несколько мутных фотографий с места преступления. Волошин уже знал их наизусть. Он видел не чернила на бумаге, а отблеск на начищенном паркете, застывшие на одиннадцати двадцати стрелки часов, нетронутые очки рядом с рукой убитого. И главное – он видел пустоту. Пустоту в синем альбоме, зияющую, как открытая рана. Версия о пьянице, позарившемся на пенсию, рассыпалась еще вчера, в тишине маленького кабинета Кротова. Она была слишком простой, слишком уродливой для той выверенной, почти ритуальной чистоты, что оставил после себя убийца.

Убийца не искал денег. Он искал нечто конкретное. И он это нашел. Он пришел, чтобы стереть страницу из чужой жизни, но вместо этого лишь подчеркнул ее. Волошин сделал глоток кофе. Горечь напитка прояснила мысли. Семен Игнатьевич Кротов. Кто он? Тихий пенсионер, филателист. Это фасад, афиша, вывешенная для соседей. А что за ней? Чтобы понять логику убийцы, нужно было понять логику жизни жертвы. Нужно было вдохнуть пыль, которой дышал этот человек, прочитать книги, которые он читал, прикоснуться к вещам, которые он любил. Нужно было собрать его портрет из осколков, оставленных в этом мире.

Он поставил чашку, накинул плащ. Город ждал. Улицы Янтарска были почти пустынны. Лишь редкие прохожие, закутанные в пальто, спешили по своим делам, их фигуры тонули в тумане, едва отойдя на десяток шагов. Влажный воздух, пропитанный йодом и прелой листвой, оседал на лице холодной росой. Волошин шел не спеша, его тяжелые ботинки отбивали глухой ритм по влажной брусчатке. Он не ехал на служебной «Волге», он шел пешком, впитывая атмосферу места, позволяя городу говорить с ним на своем безмолвном языке камня и ветра.

Дом №12 по Тихой улочке встретил его опечатанной дверью и той же настороженной тишиной. Но сегодня Волошин пришел не к мертвому телу. Он пришел к соседям. Подъезд старого немецкого дома встретил его смешанным запахом кислой капусты, сырой штукатурки и чего-то неуловимо старческого. Деревянная лестница со стертыми ступенями скрипела под его весом, словно жалуясь на вторжение.

Дверь напротив квартиры Кротова ему открыла миниатюрная старушка в пуховом платке, накинутом на плечи поверх застиранного халата. Ее лицо, покрытое сетью мелких морщин, было похоже на печеное яблоко, а выцветшие голубые глаза смотрели с острым, неусыпным любопытством. Анна Игнатьевна, как она представилась, была тем самым типом соседки, которая знает все и обо всех, просеивая факты через мелкое сито собственных домыслов.

– Ой, милок, следователь, значит? – прошамкала она, пропуская его в крохотную, жарко натопленную кухню. – Проходите, не стесняйтесь. Я так и знала, что нечисто тут дело. Семен-то, он хоть и бука был, а чтоб вот так… Ужас, ужас.

Волошин сел на предложенную ему шаткую табуретку. На столе в клеенчатой скатерти стояла чашка с блюдцем, украшенным поблекшим васильком, и лежала половинка черного хлеба.

– Вы хорошо знали Семена Игнатьевича? – начал он мягко, его голос был лишен какой-либо официальной жесткости.

– Да кто ж его знал-то? – всплеснула руками старушка. – Он ведь как сыч жил. Один. Утром за газетой, вечером в магазин за кефиром. И все. Шторки всегда задернуты, ни гостей, ни шума. Тихий, аж жуть. Бывало, встретимся на лестнице, он только головой кивнет и дальше, в свою скорлупку. Словно боялся чего.

– Боялся? – уцепился за слово Волошин. – Вы замечали что-то странное? Может, кто-то приходил к нему? Незнакомые люди?

Анна Игнатьевна на мгновение задумалась, ее взгляд устремился в окно, за которым висело серое марево.

– Да нет, чужих не было. Он вообще людей сторонился. Разве что почтальонша заходила, пенсию приносила. А так… Знаете, что я вам скажу, – она понизила голос до заговорщического шепота, – он жмот был. Страшный. Говорили, у него денег куры не клюют, все на свои бумажки эти тратил, марки. А сам в одном свитере десять лет ходил. Может, кто прознал про богатство-то, вот и влезли…

Волошин слушал, кивая, но мысленно уже отбрасывал эту версию. Жмот, скряга, затворник – это все были ярлыки, удобные объяснения для того, что лежало за гранью обывательского понимания. Это была не характеристика, а лишь тень, которую отбрасывал человек. Он задал еще несколько вопросов: о привычках Кротова, о звуках из его квартиры, о последних днях. Но все ответы были одинаково туманны и бесплодны. Семен Кротов был человеком-невидимкой, и его смерть лишь сделала эту невидимость абсолютной.

Выйдя из подъезда, Волошин постоял несколько минут, глядя на слепые окна квартиры убитого. Опрос других жильцов дал еще меньше. Молодая семья снизу вообще едва знала о существовании старика над ними. Участковый Лужин, проведя экспресс-опрос по всей улице, лишь развел руками: тихий, замкнутый, ни с кем не общался, но всеми уважаемый за свою интеллигентность и молчаливость. Безупречная репутация. Идеальная пустота.

Портрет не складывался. Были лишь разрозненные мазки: педантичность, доходящая до мании, страсть к коллекционированию, полная социальная изоляция. Словно человек сознательно стирал себя из окружающей действительности, оставляя лишь одну-единственную нить, связывающую его с миром, – свои марки. Значит, и ответ нужно было искать там.

Дорога в городской архив вела через старый парк, мимо почерневших от времени скамеек и безмолвных статуй, покрытых зеленым налетом. Вековые сосны, чьи кроны терялись в тумане, роняли на мокрую землю тяжелые капли, и этот звук – глухой, мерный – был единственным аккомпанементом его шагам. Архив располагался в здании бывшей немецкой кирхи, чудом уцелевшей во время войны. Тяжелая дубовая дверь с коваными петлями поддалась нехотя, со скрипом, и Волошин шагнул из серого дня в мир гулкого полумрака и запаха вечности.

Воздух здесь был плотным, прохладным, настоянным на ароматах клейстера, высохших чернил и той самой сухой, сладковатой пыли, которая рождается только в окружении мертвых слов. Высокие стрельчатые окна пропускали скудный свет, который, однако, не рассеивал, а лишь подчеркивал высоту сводчатых потолков и бесконечные ряды стеллажей, уходящих вверх, в темноту. Здесь царила священная тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц где-то в глубине зала да едва слышным тиканьем настенных часов.

За массивной конторкой, заваленной папками и подшивками, сидела молодая женщина. Услышав шаги, она подняла голову. У нее были большие, серьезные глаза цвета гречишного меда и копна непослушных каштановых волос, выбивающихся из небрежного пучка. На кончике носа сидели очки в тонкой оправе, которые она тут же сдвинула на лоб.

– Добрый день, – ее голос прозвучал удивительно чисто и звонко в этой обители тишины. – Чем могу помочь?

– Следователь Волошин, – представился он, протягивая удостоверение. – Мне нужна любая информация о жителе вашего города. Кротов Семен Игнатьевич, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения.

Она внимательно изучила документ, затем так же внимательно посмотрела на него. Во взгляде ее не было ни страха, ни подобострастия, лишь спокойный, деловой интерес.

– Орлова Лидия Сергеевна, заведующая архивом, – сказала она. – Кротов… Фамилия знакомая. Вы расследуете его смерть? Весь город гудит.

– Я собираю информацию, – поправил ее Волошин. – Домовые книги, личные дела с мест работы, если таковые имеются, любые упоминания в прессе. Все, что сможете найти.

Лидия кивнула, ее лицо стало сосредоточенным. Она была из тех людей, для которых работа была не обязанностью, а страстью. Это было видно по тому, как она двигалась – легко, уверенно в этом лабиринте прошлого. Она исчезла в проходе между стеллажами, и вскоре оттуда послышался шорох выдвигаемых ящиков и легкий стук картона. Волошин остался один в огромном зале, чувствуя себя песчинкой на берегу океана времени. Он подошел к одному из стеллажей и провел пальцем по корешкам старых книг. Кожа была сухой и теплой, словно хранила прикосновения сотен рук.

Через полчаса Лидия вернулась, толкая перед собой скрипучую тележку, на которой возвышалась стопка объемистых папок.

– Что ж, Аркадий Виссарионович, ваш Семен Кротов был человеком-загадкой, – сказала она, сдувая пылинку с верхней папки. – Вот, смотрите. Домовая книга. Прописан в доме номер двенадцать по Тихой улице с сорок шестого года. Прибыл из… – она прищурилась, разбирая выцветшие чернила, – из эвакуации, город Ташкент. Сведений о семье нет. Холост. Дальше – личное дело. После войны несколько лет работал бухгалтером в портовом управлении. Уволился по состоянию здоровья в пятьдесят втором. И все. Больше нигде не числился. Получал пенсию по инвалидности.

Она открыла тонкую картонную папку. На пожелтевшем листке анкеты была вклеена фотография: молодой мужчина с напряженным взглядом и плотно сжатыми губами. Это был он, Кротов, но в его глазах еще не было той вселенской усталости, что застыла на лице мертвеца.

– Ни родственников, ни друзей, ни врагов, – задумчиво произнес Волошин, глядя на фото. – Человек без прошлого.

– Не совсем, – возразила Лидия. Ее глаза загорелись азартом исследователя. – Портрет действительно скудный. Но я проверила подшивки местных газет. После войны о нем ни слова. Ни одной заметки, ни похвалы, ни порицания. Он будто не существовал. Но… я копнула глубже.

Она подошла к другому столу и вернулась с большой, тяжелой подшивкой, перевязанной тесьмой. От нее исходил тот же сухой, пряный запах старины.

– Это газеты до сорок пятого года. Немецкие. Königsberg, а не Калининград. – Она аккуратно развязала тесьму и раскрыла огромные, хрупкие страницы. – Я подумала, раз он был таким страстным филателистом, возможно, его увлечение началось не вчера. Я стала искать по ключевым словам: «филателия», «выставка», «коллекция».

Ее тонкие пальцы осторожно перелистывали пожелтевшие полосы, испещренные готическим шрифтом. Волошин наблюдал за ней, невольно восхищаясь ее одержимостью. Она не просто выполняла его просьбу, она вела собственное расследование, и это сближало их.

– И вот, – ее палец замер на одной из страниц. – Газета «Königsberger Allgemeine Zeitung» от двенадцатого мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Волошин наклонился. Заметка была небольшой, затерявшейся среди новостей о визите партийного функционера и рекламы нового патефона. Она была озаглавлена «Юные сокровища старого города». В ней рассказывалось о выставке, устроенной местным обществом филателистов, и особо отмечались коллекции нескольких молодых участников.

Лидия взяла со стола лупу и протянула ему.

– Читайте.

Волошин поднес увеличительное стекло к тексту. Немецкий он знал неплохо – еще одно полезное умение, приобретенное в прошлой, московской жизни. «…особого внимания заслуживает коллекция юного Семена Кротова, представившего редчайшие экземпляры земских марок Российской империи. Глубина знаний и тонкий вкус пятнадцатилетнего коллекционера поразили даже искушенных знатоков…»

Под заметкой была небольшая, зернистая фотография. Группа молодых людей и пожилых господ в строгих костюмах стояла у стендов с марками. Лидия осторожно ткнула ногтем в одно из лиц на заднем плане.

– Вот он.

Волошин всмотрелся. Из глубины почти тридцатилетней давности на него смотрел худой, коротко стриженный подросток в гимназической форме. Он стоял чуть в стороне от других, в его глазах читалась смесь гордости и какой-то взрослой, не по годам, серьезности. Это был, без сомнения, Семен Кротов.

Волошин выпрямился. Воздух в архиве вдруг показался ему наэлектризованным. Это была не просто деталь. Это был ключ, который не подходил ни к одному из известных ему замков. Советский пенсионер, ветеран, прибывший из эвакуации, инвалид… И пятнадцатилетний вундеркинд-филателист, блистающий на выставке в немецком Кёнигсберге в тридцать восьмом году. Эти два образа не совмещались. Между ними лежала пропасть – война, смена власти, полное переформатирование мира. Как они могли принадлежать одному человеку?

– Странно, не правда ли? – тихо сказала Лидия, словно прочитав его мысли. Она смотрела на него, и в ее глазах цвета меда он увидел не просто любопытство, а понимание. Она тоже чувствовала, что они прикоснулись к чему-то важному.

Волошин молчал. Он снова смотрел на газетную полосу, на готический шрифт, на выцветшее фото. Пыль времени, осевшая на этой странице, вдруг показалась ему не пылью, а пеплом. Пеплом сожженных биографий, уничтоженных миров, похороненных тайн. Тихий филателист Семен Кротов перестал быть для него человеком-невидимкой. У него появилось прошлое. И это прошлое было куда более сложным и опасным, чем можно было предположить. Оно пахло не нафталином и лавандой, а дымом пожарищ тридцать восьмого года. И где-то там, в этом дыму, прятался ответ на вопрос, почему спустя почти тридцать лет в тихом советском городке кто-то пришел в маленький домик, чтобы нанести один-единственный, точный удар и забрать не деньги, а пожелтевшие клочки бумаги из синего альбома. Клубок начал распутываться, но нить вела не вперед, в мир подпольных аукционов, а назад – в суровые, темные воды прошлого, которые оказались гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд.