Читать книгу Тайна Золотого Клёна. Уютный детектив - Сергей Юрьевич Чувашов - Страница 6

После тревожных находок у моста день тянулся мучительно долго. Анна пыталась заниматься привычными делами в библиотеке: расставляла книги, принимала пару читателей, отвечала на телефонные звонки. Но мысли её были далеко – в сыром лесу, у валуна с высеченной спиралью, на мокрой земле у старого моста.

Главной задачей сейчас было вести себя как обычно, не вызывая подозрений. Если за ними и правда следят, то наблюдать могут не только в лесу. Любое необычное поведение, любое излишнее любопытство к определённым темам могли привлечь внимание. Но при этом оставалась нужда в информации. И Анна знала, где её можно почерпнуть, не выглядя подозрительно – в разговорах со старожилами о прошлом. Это было её работой.

Ближе к вечеру дождь немного утих, превратившись в моросящую изморось. Анна решила навестить Марфу Семёновну, самую старую жительницу Осеннего Приюта. Бабушке Марфе шёл девяносто второй год, но ум её оставался ясным, а память – кладезем историй о деревне, её жителях и окрестностях. Тётя Маша часто с ней беседовала, и Анна продолжила эту традицию, регулярно навещая старушку с гостинцами и блокнотом.

Марфа Семёновна жила в крохотном, но уютном домике на краю деревни, рядом с самой старой липой. Дом, как и многие другие в Приюте, был деревянным, рубленым, с резными наличниками, которые сама Марфа ещё лет тридцать назад выкрасила в небесно-голубой цвет. Краска облупилась, но цвет угадывался, придавая дому трогательное, немного потрёпанное изящество.

Анна постучала в дверь, услышав изнутри бодрое: «Открыто, открыто, не стой на холоде!»

Внутри пахло печным теплом, сушёной мятой и свежим хлебом. Марфа Семёновна, маленькая и сгорбленная, но с живыми, блестящими глазками, сидела в вязаном кресле у печки и что-то шила.

– Анечка, родная! Заходи, греться, – обрадовалась она. – Самовар только что потух, но чай ещё горячий. Сама как раз собиралась скучать.

– Здравствуйте, Марфа Семёновна, – Анна улыбнулась, снимая мокрую куртку и оставляя у порога. – Принесла вам яблочного повидла от тёти Клавы и свежих булочек.

– Ох, спасибо, голубушка. Садись, садись.

Они сидели за круглым столиком, покрытым вышитой скатертью. За окном медленно смеркалось, и в комнате становилось уютно от тепла печи и мягкого света керосиновой лампы. Анна налила чай из пузатого фаянсового чайника.

– Как ваше здоровье, Марфа Семёновна?

– Да вот, кости ломит, перед дождём всегда. Зато память не подводит. Всё помню, как вчера было. А ты сегодня какая-то озабоченная, Анечка. Работа тяжелая? Или сердце не на месте?

Старая женщина смотрела на неё с такой проницательностью, что Анна чуть не поперхнулась. Казалось, Марфа Семёновна видела не только её лицо, но и все тревоги, крутившиеся внутри.

– Всё хорошо, просто погода, наверное, – уклончиво ответила Анна. – И мысли о прошлом. Знаете, я в библиотеке старые документы разбираю, дневники. Всё больше про нашу округу интересуюсь.

– Это дело хорошее, – кивнула старушка. – Негоже, чтобы память умирала. Что нашла-то интересненького?

Анна сделала глоток чая, выбирая слова.

– Попалась мне история про семью Златогорских. И про их усадьбу в лесу. И легенду одну… про Золотой Клён.

На лице Марфы Семёновны не дрогнул ни один мускул, но в её глазах, таких живых, промелькнула тень – не страха, а скорее глубокой, давней озабоченности. Она отложила шитьё.

– Золотой Клён… Давно я это словосочетание не слышала. От кого?

– В старом дневнике Николая Златогорского. Сорок третьего года.

Старушка долго молчала, смотря в потухающие угли в печи.

– Коленька… Да, помню. Мальчишкой ещё был, когда война началась. Ушёл и не вернулся. Пропал без вести. А дневник его, говоришь, нашла? Странно. Говорили, всё в той усадьбе сгорело после войны.

– А что за история с этим Клёном? – осторожно спросила Анна. – Тётя Маша в своих записях лишь коротко упоминала.

Марфа Семёновна вздохнула, и вздох этот был таким древним, словно она выдыхала саму память леса.

– История старая, Анечка. И не совсем простая. Не все её любили вспоминать. Златогорские – народ были особенный. Небогатые дворяне, но с тайнами. Говорили, прадед того самого Льва, что усадьбу построил, был алхимиком не алхимиком, а… знахарем лесным, что ли. Собирал травы, разбирался в камнях, с духами леса, сказывали, разговаривал. И сделал он, по легенде, лист золотой. Но не для красоты, а как оберег. Для места. Чтобы земля здесь была плодородной, лес щедрым, а люди жили в ладу. Спрятал он его, и знание, где спрятал, передавал по наследству, да не просто так, а через загадки.

Она помолчала, попивая чай.

– Лев Златогорский, тот, что перед революцией жил, последним из рода считался. Умный был, учёный. Он и карты эти, говорят, сделал, и знаки по лесу разбросал. Чтобы не каждый мог найти. Чтобы шёл тот, кто понимает, а не кто жаден. Потом революция, война… Сам Лев куда-то исчез. Усадьба опустела. А про Клён стали потихоньку забывать. Слишком много горя вокруг него было. Мол, кто ищет не с тем сердцем – беду на себя накликает.

– Какую беду? – прошептала Анна.

Марфа Семёновна посмотрела на неё прямо.

– Пропадали люди, Анечка. Не всегда, нет. Но были такие, что слишком уж рвались найти это «золото». Особенно после войны, когда голодно было. Уходили в лес и не возвращались. Или возвращались… не в себе. Бредили, говорили про огни в лесу, про шёпот из-под земли. Потому и перестали говорить. Сделали из истории сказку для детей, страшилку. Чтобы не лезли.

– А вы верите, что он есть? Этот… оберег?

Старая женщина долго смотрела в окно, на тёмный силуэт старой липы.

– Я верю, что в нашем лесу есть места сильные. И есть вещи, которые лучше не трогать. Лес помнит. Он всё видит. И не всякому открывает свои секреты. Твой Коленька в дневнике, поди, не просто так писал. Он, наверное, последний, кто знал настоящую историю. И если он что-то записал, да карту оставил… значит, хотел, чтобы кто-то нашёл. Но не абы кто.

Она снова повернулась к Анне, и её взгляд стал строгим.

– Ты, я смотрю, этим делом заинтересовалась. И тот фотограф новый, что с тобой водится, тоже. Будьте осторожны, детки. Лес – он не добрый и не злой. Он – старый. И у него свои законы. А ещё… – она понизила голос почти до шёпота, – не всем в деревне нравится, когда старое ворошат. Некоторым и так хорошо. Тишина им дороже правды.

Это было почти прямое подтверждение её тревог.

– Кому, Марфа Семёновна? Кто может не хотеть, чтобы эту историю вспоминали?

Старушка покачала головой.

– Не мне указывать. Но присматривайся к людям. Кто слишком много спрашивает. Или кто, наоборот, слишком резко замолкает, когда речь о старине заходит. И за спиной оглядывайся. Особенно в лесу.

Разговор принял слишком серьёзный оборот. Анна решила сменить тему, чтобы не вызывать лишних подозрений у самой Марфы Семёновны. Они ещё немного поговорили о здоровье, о деревенских новостях, о том, как тётя Клава опять поссорилась с продавцом из магазина из-за цены на сахар.

Уходя, Анна чувствовала себя переполненной. Полученная информация была бесценной, но и тревожной. Легенда была не просто сказкой, а частью местной истории, обросшей суевериями и, возможно, реальными трагедиями. И предупреждение старушки о том, что «не всем нравится, когда старое ворошат», отзывалось в памяти чёткими следами на мокрой земле.

Она шла домой в сгущающихся сумерках. Фонари в деревне зажигались редко, и улицы тонули в синеватом, сыром сумраке. Проходя мимо дома деда Семёна, она увидела, как в окне мелькнула чья-то тень и занавеска упала на место. «Присматривайся к людям», – вспомнила она.

У калитки своего дома её ждал Михаил. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и что-то напряжённо рассматривал под ногами.

– Всё нормально? – спросила Анна, подходя.

– Не совсем, – он показал головой на землю у её калитки. – Смотри.

Рядом с её свежими следами от ботинок на размякшей земле отчётливо виднелся ещё один отпечаток. Тот самый – с зигзагообразным протектором. След был свежим, возможно, часовой давности.

– Он был здесь, – тихо сказал Михаил. – У твоего дома.

Холодный ужас, острый и безоговорочный, сжал сердце Анны. Угроза вышла из леса и пришла к её порогу. Теперь сомнений не оставалось – за ними не просто следят. За ними наблюдают вплотную. И это наблюдение уже перестало быть пассивным.

Глава 9. Под взглядом спящего леса

След у калитки изменил всё. Тихая тревога превратилась в открытую угрозу. Анна быстро впустила Михаила в дом, наглухо закрыла дверь и задёрнула все занавески в библиотеке. Казалось, даже знакомые стены, пахнущие книгами и воском, не могут больше дать укрытия.

– Он знает, где ты живёшь, – констатировал Михаил, его лицо в тусклом свете настольной лампы было суровым. – Это уже не любопытный сосед и не случайный турист. Это целенаправленная слежка.

– Что нам делать? Идти в милицию? – предложила Анна, но даже сама слышала беспомощность в своем голосе. Что они скажут? «Нас преследуют за карту сокровищ»? Их примут за фантазёров или, в лучшем случае, вежливо выслушают и посоветуют не ходить по лесу в одиночку.

Михаил, кажется, думал то же самое. Он покачал головой.

– Пока у нас нет ничего, кроме следов. Нет лица, нет угрозы в письменном виде, нет попыток проникновения. Это ничего не даст. Но сидеть здесь, ожидая его следующего шага… Я не могу.

Он подошёл к окну, чуть отодвинул край занавески и посмотрел на темную улицу.

– Я предлагаю выйти. Сейчас.

– Выйти? Куда? – Анна не поняла.

– На прогулку. По деревне. Показать, что мы не прячемся. Но главное – увести возможное внимание от твоего дома. Если он где-то рядом и следит, то последует за нами. А здесь… здесь мы оставим свет включенным, создадим видимость присутствия.

Это было рискованно, но в этой рискованности была своя логика. Пассивное ожидание в четырёх стенах сводило с ума.

– Идём, – решила Анна, чувствуя, как страх сменяется решимостью. Она накинула тёмную куртку с капюшоном.

Они вышли через черный ход, из служебного помещения библиотеки, выходящего в глухой переулок. Ночь была безлунной, небо затянуто плотными осенними тучами. Деревня спала, лишь в редких окнах теплился тусклый свет. Воздух был холодным, влажным и неподвижным.

Они шли без определенной цели, просто удаляясь от центра, по тихим улочкам между огородами и сараями. Михаил шел чуть впереди, его фигура растворялась в темноте, и Анна ловила себя на том, что ориентируется больше по его тихим шагам, чем по зрению. Они не разговаривали, прислушиваясь к ночи.

И ночь отвечала им. Но не привычным деревенским шорохом – скрипом флюгера, лаем далекой собаки. Было ощущение, что сама тишина стала плотной, внимающей. Даже ветер, обычно шумящий в кронах, затих. Листья на земле лежали неподвижно. И от этого безмолвия становилось жутко. Казалось, весь лес, все тёмные силуэты домов затаили дыхание и смотрят на них.

– Страшно? – тихо спросил Михаил, как будто угадав ее мысли.

– Да, – честно призналась Анна. – Не только из-за того человека. Сам лес… он сегодня какой-то не такой. Как будто проснулся.

– Я тоже это чувствую, – его голос донёсся из темноты. – Как будто мы перешли какую-то невидимую черту. Раньше мы были просто любопытными. Теперь мы… участники. И лес это знает.

Они свернули на дорожку, ведущую к околице, к полю, за которым начинался лес. Оттуда, из черной стены деревьев, веяло особенно густым мраком и сыростью.

– Знаешь, чего я боюсь больше всего? – вдруг сказала Анна, останавливаясь. Ей нужно было выговориться, сбросить груз, который давил на грудь с того момента, как она увидела след. – Я боюсь не погони, не нападения. Я боюсь, что из-за нас… из-за нашего любопытства, здесь что-то изменится. Что мы нарушим какой-то древний покой. Что выпустим на волю то, что должно спать. Марфа Семёновна говорила о беде. Что люди пропадали.

Михаил повернулся к ней. В темноте видны были только скулы и блеск глаз.

– Я боюсь другого, – сказал он. Его голос звучал глухо, с какой-то внутренней болью. – Я боюсь, что эта история окажется такой же грязной и корыстной, как всё, с чем я столкнулся раньше. Что Золотой Клён – это просто красивая легенда, прикрывающая банальную жажду наживы. Или что мы найдём его, и он привлечёт сюда таких же людей, как те, с кем я работал – тех, кто всё превращает в ресурс, выгрызает и бросает. Я боюсь, что своим поиском навлеку на это место не беду из легенды, а беду из реального мира. Ту, от которой я сбежал.

Его признание поразило Анну. Он боялся не за себя, а за это место. За её дом.

– А я боюсь тебя потерять, – вырвалось у неё неожиданно. – Как союзника. Как… друга. Если станет слишком опасно, ты можешь уехать. У тебя нет таких корней здесь, как у меня.

В темноте он сделал шаг к ней.

– Мои корни там, где я могу дышать полной грудью и не лгать себе. Сейчас это здесь. И я не собираюсь сбегать во второй раз. Тем более, оставляя тебя одну с этой тенью.

Их страхи, высказанные вслух, висели в холодном ночном воздухе. Но странным образом, от этого стало не страшнее, а… легче. Они были на одной стороне, с одними сомнениями. И это делало их сильнее.

В этот момент из леса донёсся звук. Не шорох, не крик птицы. Это был глухой, низкий стук, как будто где-то далеко в чаще упало большое бревно. Звук был одиноким и зловещим в всеобщей тишине.

Они замерли, вглядываясь в черноту.

– Это могло быть естественно, – шёпотом сказал Михаил. – Дерево сгнило и упало.

– В безветрие? – так же тихо ответила Анна.

Они стояли так, может, минуту. И тут Анна почувствовала это снова – ощущение пристального взгляда. Не из леса перед ними. Откуда-то сбоку, с края поля, где темнела старая, покосившаяся банька.

– Кто-то там, – она едва слышно прошептала, чуть повернув голову.

Михаил, не делая резких движений, медленно развернулся. Его рука нащупала её и слегка потянула назад, к более открытому пространству.

– Идём. Медленно. К деревне.

Они пошли, не ускоряя шаг, но каждый нерв был напряжен до предела. Анна ждала, что из-за угла баньки выскочит фигура, что раздастся окрик или шаги погони. Но ничего не происходило. Только чувство чужого присутствия тянулось за ними упругой, невидимой нитью, пока они не миновали последний дом и не вышли на освещённую фонарём центральную улицу.

Здесь, под тусклым жёлтым светом, мир снова казался обычным и безопасным. Но они знали – это обман.

Возвращаясь к библиотеке окольным путём, они увидели, что свет в окнах её квартиры по-прежнему горит, создавая уютную иллюзию. Никого подозрительного вокруг не было.

– Я останусь здесь сегодня, – тихо сказал Михаил, когда они остановились у калитки. – В библиотеке, в читальном зале. На диване. На всякий случай.

Анна хотела возразить, что это не нужно, что она не ребенок, но слова застряли в горле. После сегодняшней ночи ей не хотелось оставаться одной в этом большом, тихом доме, полном теней и скрипов старого дерева.

– Хорошо, – просто сказала она. – Спасибо.

Они вошли внутрь, снова тщательно заперев все двери. Михаил устроился на старом кожаном диване в читальном зале, Анна принесла ему одеяло и подушку.

Перед тем как подняться к себе, она остановилась в дверях.

– Михаил? Тот звук в лесу… и это ощущение, что за нами наблюдали… Ты думаешь, это наш «друг» в ботинках?

Он лежал, глядя в тёмный потолок.

– Не знаю. Но я думаю, что лес… он действительно что-то знает. И возможно, он начинает отвечать. Нам остается только быть внимательнее. И не сдаваться.

Анна кивнула, хотя он её не видел, и поднялась наверх. Ложась в кровать, она прислушивалась к тишине дома. Снизу доносилось ровное дыхание Михаила. Этот звук был удивительно успокаивающим.

Она закрыла глаза, и перед ней снова встал черный силуэт леса, молчаливый и полный скрытой жизни. Он был не добрым и не злым. Он был старым, как сказала Марфа Семёновна. И теперь они с Михаилом вели с этим стариком тихий, опасный диалог. Диалог, в котором следующее слово могло быть за лесом. Или за тем, кто скрывался в его тенях.

Но они не отступят. Потому что страх, разделённый пополам, становился уже не страхом, а просто осторожностью. А тайна, раскрываемая вдвоём, становилась не просто приключением, а общим делом, ради которого стоило быть настороже.

Глава 10. Предупреждение на рассвете

Анна спала тревожно, её сон то и дело прерывался вздрагиваниями и смутными образами падающих деревьев, беззвучных шагов и чужого, пристального взгляда из темноты. Когда первый слабый свет начал пробиваться сквозь щели ставней, она окончательно проснулась, разбитая и с тяжёлой головой.

Мысль о том, что Михаил внизу, принесла облегчение. Она тихо спустилась, чтобы не будить его, и замерла на пороге читального зала. Он спал, свернувшись на диване, его лицо в рассветных сумерках казалось моложе и беззащитнее. Одеяло сползло на пол. Анна осторожно подняла его и накинула обратно. В этот момент он открыл глаза – мгновенно, без пробуждения, взгляд был ясным и настороженным.

– Всё спокойно? – тихо спросил он, садясь.

– Кажется, да. Спасибо, что остался.

– Я заварю кофе, – он потянулся, разминая затёкшие плечи.

Пока Михаил возился на маленькой кухоньке в подсобке библиотеки, Анна решила проверить почтовый ящик у калитки и подобрать газету, которую обычно приносил мальчишка-разносчик к шести утра. Воздух за дверью был леденяще холодным, прозрачным, пахнущим заморозками на траве. Рассвет разгорался на востоке чистым розовым светом, обещая ясный день, что после вчерашней сырости казалось подарком.

Она сделала несколько шагов по скрипучему гравию тропинки и нагнулась к почтовому ящику, встроенному в забор. Газета лежала сверху. И под ней – не обычные счета или рекламные листовки.

Конверт.

Простой, белый, без марки и адреса. Его просто положили под газету. Анна почувствовала, как холодеют пальцы. Она оглянулась. Улица была пустынна. Ни души. Только воробьи купались в пыли у противоположного забора.