Читать книгу Шесть минут. Сборник прозы - София Агачер, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Последнему незабвенному фотожурналисту великой эпохи Николаю Николаевичу Рахманову посвящается

За окнами серело, скоро рассвет. Магнолия корявыми голыми сучьями стучала в окно. Её белоснежные цветы-бабочки, приземлившиеся на ночь отдохнуть, начинали расправлять свои крылышки.

На тумбочке курлыкнул телефон. Посмотрела на часы – в Чикаго четыре утра, а в Москве – полдень. Не спалось. Мысли роились в голове, разбиваясь на осколки и не находя решения.

Роман «Твоими глазами» был написан легко, на одном дыхании. В архиве отобраны фотографии для иллюстрации и создания атмосферы времени, но книга не получалась. Не хватало чего-то важного – опоры.

Предложенные дизайнером обложки выглядели кусками разрисованного картона. Книга оставалась нерождённой!

Что там, интересно, прислали на электронную почту? Письмо от Златовласки. Так я зову свою подругу Ладу за медно-рыжую солнечную корону волос. Читаю сообщение: «Здравствуй, родная! Сегодня была в гостях у Последнего Волшебника – так между собой мы зовём Николая Николаевича Рахманова. Показала ему отрывки из твоего романа. Николай Николаевич задумался, потом ушёл в кабинет и вернулся с фотографией в руках:

– Ладочка, – обратился он ко мне, – я ждал этой книги шестьдесят лет… Мне было двадцать пять! И ни до, ни после я не видел таких восторженных и ликующих москвичей, как в то фестивальное лето 1957! Вот фото Ивановской площади Московского Кремля для обложки романа вашей подруги! Я дарю его в память о тех… о тех, – голос его дрожал, – кого уже нет. В истории должны оставаться не только трагедии и страдания, но и праздники. А VI Московский фестиваль молодёжи и студентов 1957 года был величайшим праздником моего поколения! Вот о чём стоит «кричать во всю Ивановскую»! Помнишь, как у Роберта Рождественского:

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,

Дня двадцатого апреля, года давнего,

Закричал вовсю в Москве, на Ивановской,

Дескать, дело у него. Государево!

Мне кажется, София, что эта фотография Николая Николаевича и есть самая лучшая обложка для твоей книги. Целую. Лада».

Я щёлкнула по иконке. Фото, сделанное 3 августа 1957 года на балу участников фестиваля, на нём – море из тысяч голов и лиц молодых людей на Ивановской площади Московского Кремля. Рука автоматически потянулась к экрану, чтобы пальцами раздвинуть картинку и рассмотреть получше эти счастливые лица из середины прошлого века. Эра цифрового фото ещё не наступила, и фотографу нужно было уловить тот единственный миг, чтобы передать потомкам восторг и ликование толпы в звуках хриплого саксофона. Да, да! Не «Калинки», не гармошки, не скрипки, а именно саксофона…

Бинго! Это была обложка моего романа. Книга обрела лицо!

Май 2019 года. Москва

Встреча с читателем – особое мгновение, оно напоминает первое свидание, и от того, как встреча произойдёт, зависит судьба книги, моя судьба.

Я обожаю встречаться со своими читателями в конце мая. Майский читатель слегка продышался и приобрёл лоск после зимы и затяжной весны. И хотя с точки зрения продавцов книг это неправильно, поскольку впереди лето – а кому летом с его солнцем, морем и счастьем нужны заумные книжки?! – именно в это время Москва расцветает, я вдыхаю её пьянящие ароматы, становлюсь дерзкой и взбираюсь на сцену Московского Дома Книги.

С Рахмановым и его супругой я встретилась на втором этаже книжного магазина, у знаменитой лестницы. От одной мысли о том, кто хаживал по этим ступеням, колени мои подрагивали.

По лестнице порывисто, держа под мышкой трость, подымался худощавый мужчина в чёрном костюме и широкополой шляпе, с фотокамерой на шее. За ним лёгкой поступью едва поспевала стройная женщина в кокетливой соломенной шляпке.

Рахманов. Живая легенда!

Мы познакомились и тепло обнялись, как друзья, знающие друг друга всю жизнь и расставшиеся только вчера.

Встреча с читателями началась. Николай Николаевич – главный герой – как будто вспомнив, сколько ему лет, солидно опираясь на трость, поднялся на сцену. Больше всего вопросов было к нему.

– Расскажите о фестивале! Что больше всего вам запомнилось? Какие эмоции вы испытывали? И как вам удалось сделать такую уникальную фотографию?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Глаза Николая Николаевича по-мальчишески засверкали, и перед зрителями уже предстал бесшабашный и до отчаяния смелый молодой мужчина:

– С 28 июля 1957 года в качестве фотокорреспондента кинохроники ТАСС я снимал Москву фестивальную. Это был праздник не только участников фестиваля, но и всех москвичей. Восторг и ликование! Сильнейшие фантастические эмоции, что-то подобное люди испытывали в День Победы! Вся Москва вышла на улицы. Люди не только стояли вдоль дорог, по которым ехали в открытых разноцветных грузовиках делегаты фестиваля. Многие москвичи сидели на крышах домов, автобусов, забирались на фонарные столбы, чтобы увидеть посланцев с иной планеты.

На подножках открытых ЗИЛов с делегатами стояли сопровождающие, одетые в штатское, без каких-либо повязок и иных отличительных знаков. Я запрыгнул на такую подножку и сфотографировал. Самым удачным оказался снимок арабской делегации. Удачным, потому что мне разрешили запрыгнуть на подножку. Удачным, потому что я уловил момент, когда молодые люди не обращали на меня никакого внимания, поглощённые яростной и гостеприимной волной рук москвичей!

Я не боялся попасть под колёса автомобиля или быть затоптанным толпой – я не думал об этом, я летал, как птица. И снимал руки – сотни тысяч рук, которые тянулись друг к другу.

Почему мои фото, сделанные на фестивале, такие яркие? Потому что они запечатлели взрывы улыбок, человеческого тепла и свободы! Разве сейчас пустили бы фоторепортера на подножку автомобиля, а простых москвичей – к машинам с иностранцами? Другие времена, иное понимание свободы! Мы сейчас болтаем исключительно о свободе информации, а живём в мире тотального физического контроля. До кого мы сейчас можем дотронуться руками? Или что произойдёт с фотографом, который при следовании кортежа по Тверской рискнёт забраться на крышу дома или на фонарный столб? А если нет физического контакта между людьми, то нет и пика эмоций, радостных ощущений, которые наполняют фотографию и делают её шедевром.

Вдумайтесь! В 1956-ом году только прошёл XX съезд. Время сумасшедшей свободы и радости! Хрущёв развенчал культ личности Сталина. Сейчас почему-то Никиту Сергеевича принято ругать, а ведь, как сказал его зять Алексей Иванович Аджубей, которого я знал лично, Хрущёв открыл форточку в Европу, в которую и ворвался сумасшедший свежий ветер фестиваля молодёжи и студентов. И Москва слетела с катушек! И всё, что происходило на фестивале в Москве, стало не просто неожиданностью – это был шок. Мы, советские, могли трогать весь мир руками и физически впитывать с этим теплом свободу!

Я был типичным советским фотографом с чёткими представлениями, что делать можно, а чего нельзя. Но потрясающий фоторепортёр Анатолий Таранец, который лучше всех снимал войну и был человеком необычайной личной храбрости, сказал мне так: «Рахманов, тебе крупно повезло: ты проскочил в щёлочку фотохроники ТАСС».

Мне доверяли: я снимал космос, Галину Уланову, знаменитых актеров… Может, потому что я учился в хоровом училище и чуть не стал дирижёром хора. Мои фотографии эмоциональны, но мои друзья зовут меня «фотографом-домушником», потому что я очень люблю снимать архитектуру городских пейзажей. Душой и сердцем! Этому меня учил бильд-редактор Пётр Семёнович Кличко: «Коля, ты пойми: снимает не фотоаппарат. Фотоаппарат – это техника. Снимают душой и сердцем и, конечно, головой…»

На фестивале у меня было две камеры: одна – ТАССовская, а вторая – личная, примитивная камера «Москва». Все официальные фестивальные фотографии я сдавал в архив ТАСС. А личные остались у меня. Снимал я в формате «6×9». И вот из трёх таких вертикальных фотографий я сделал небольшую панораму Ивановской площади и наложил на неё снимок чернокожего музыканта, играющего на саксофоне. Этот коллаж и стал обложкой романа Софии Агачер.

Конечно, это получилось только благодаря компьютерным технологиям, ведь раньше панорамы склеивались вручную, потом делалась репродукция, её ретушировал художник, и качество терялось.

«Почему на переднем плане, на фоне древних храмов Московского Кремля и колокольни Ивана Великого чернокожий американец играет на саксофоне джаз, а не русский парень растягивает гармонь?» – спросите вы меня. Да потому что самой популярной мелодией московского фестиваля были не «Подмосковные вечера», а джазовый мотивчик итальянской «Canzone da due soldi» – «Песенки за два сольдо»!

Вот так, насвистывая этот мотивчик, я и смонтировал коллаж. Через Троицкие ворота мимо Кутафьей башни шли десятки тысяч смеющихся, целующихся, танцующих делегатов и москвичей и заполняли древние мостовые Кремля. И никаких тебе металлодетекторов, толп охранников правопорядка и специальных пропусков. Московский фестиваль показывал не просто поистине свободную страну СССР, он влюблял в русских людей весь мир. Страхи, нагнетаемые против Советского Союза после Второй мировой войны, лопались, как мыльный пузырь.

На сцене стоял преобразившийся человек, в глазах его блестели слёзы счастья! Забыв про трость, Николай Николаевич взял свой тяжеленный фотоаппарат с огромным объективом и, присев на одно колено, начал снимать рукоплескавшую ему публику.

Любовь – предвестник чуда: фото, как и ребёнок, может появиться только в счастливой семье!

На следующий день я позвонила Николаю Николаевичу. Трубку сняла Ирина:

– Алло, здравствуйте, София! Спасибо за чудный вечер в МДК! Николай Николаевич помолодел и все время насвистывает «Песенку за два сольдо». Приходите к нам завтра в гости!

– Аааа… иии…, – пыталась я вставить слово.

– И никаких возражений. Доберётесь до Преображенского рынка. Пересечёте его и увидите вдали горящий фонарь. Николай Николаевич его зажигает всегда по пятницам. Идите на свет и найдёте наш дом. По пятницам, как говаривали в начале прошлого века, мы принимаем!

– Аааа… иии…

– И не волнуйтесь, зачем вам адрес – ещё никто ни разу не заблудился. Ждём вас в пятницу… в любую пятницу, часам к пяти… У каждого человека должны быть друзья. В этом мечта и смысл бытия!

Дежавю! Слово в слово! Эти же слова написал Лев Александрович Аннинский в последней в своей жизни рецензии – на мою книгу «Рассказы о Ромке и его бабушке»: «Ромка, ты чего хочешь? – Я хочу, чтобы у каждого был друг! – Это мечта… И это смысл бытия!»

До сих пор не могу себе простить, что не попрощалась с последним великим литературоведом и писателем СССР.

Николай Рахманов и Лев Аннинский. Как же они были похожи – эти две глыбы, два последних «золотых самородка» ушедшей великой эпохи человечности. Как щедро и бескорыстно делились они своим талантом, знаниями и как старались из уст в уста, из рук в руки передать божественную искру творчества! И, глядя на «поколение опущенных голов» и «пластиковых стаканчиков», я всё чаще и чаще осознаю, что фонарь мне зажечь не для кого.

А потом я закрутилась, как в центрифуге: звонки, дела, глупости, суета… Пир во время чумы. Время сжалось, я улетучилась. Поезд, в котором мы мчались по миру, начал резко тормозить. Все упали с полок, сильно ударились головами и впали в ступор. Искры из глаз, страх…

Ощущение счастья недолговечно…

Прошло больше года. И чтобы сбежать от американского безумия, я всеми правдами и неправдами перелетела, можно сказать на «ступе», океан и приземлилась в мою любимую золотую колдовскую московскую осень.

Октябрь 2020 года. Москва

«…В любую пятницу, часам к пяти!» – крутилась спасительная мантра у меня в голове.

В Москве стояло бабье лето. Начало октября. Теплынь. Небо синее-синее, как глаза у влюблённого – проси, что хочешь! Очумелые яблони начали цвести заново: «Ну и что, что замёрзнем?! Зато намилуемся всласть! Такая нежность бывает только в позднюю осень, в последнюю, прощальную пору!»

Пятница. Скоро пять. Преображенский рынок полон до краёв. Душистый виноград без косточек и хитрые лисички, черника – бог знает откуда! – и розовые гигантские помидоры, хурма и сочные зимние груши. Так хотелось взять с собой к Николаю Николаевичу всего понемножку – много не донесу. Выныриваю из базарного моря, перевожу дух, смотрю вдаль. Вижу: горит фонарь. Зажмуриваю глаза, осторожно открываю – горит, и светом таким слепящим, как путеводный маяк в ночи московского дня.

Обычный советский пятиэтажный дом. Окно в торце первого этажа с зажжённым пятничным маяком – для друзей со всей Вселенной.

Звоню. Лай собаки. Щелчок. Открывается дверь. В проёме света стоит сам хозяин в белоснежной блузе навыпуск и расшитой татарской шапочке. Никакого удивления, как будто мы рассталось только вчера.

– Проходите, София, здравствуйте! А вы сомневались! Найти нас с Ирочкой очень просто. Главное – идти на маяк, как в море, сквозь волны и ураган, он – добрый вестник моряка и любого путника. Дафна, перестань, ты сейчас собьешь гостью с ног, – оттащил от меня собаку за ошейник Николай Николаевич.

Стены небольшой двухкомнатной квартиры словно состояли из окон-фотографий. В рахмановскую квартиру смотрели города, здания, самолёты, люди – легенды ушедшей эпохи.

Казалось, что сейчас распахнёшь такое окно – и окажешься на Елисейских полях в Париже прошлого века, где элегантный Николай Рахманов снимает любимые места для княгини Оболенской. В цилиндре, смокинге, величественный и благородный. Ведь сам Николай Николаевич – потомок древнего рода барона фон Рахмана.

Далее – нежный и романтичный портрет Галины Сергеевны Улановой в простом полосатом платье.

Я затаила дыхание… Мгновение – и величайшая балерина повернёт голову, вскинет свои воздушные руки, вспорхнёт с дивана и шагнёт из квартиры на Котельнической прямо сюда, к Рахманову, на Преображенку.

За спиной слышу голос Николая Николаевича:

– У этого портрета особая история. Он сделан дома у Галины Сергеевны, когда она готовилась к своему пятидесятилетию. Фотографии тогда произвели фурор! Фотовитрины ТАСС на Площади Революции были разбиты вдребезги, а снимки растащили поклонники великой балерины.

Что скрывать, благодаря своим родителям я был вхож во многие артистические и музыкальные дома. А вот и пианино, на котором сочинял свои шедевры мой отец, Николай Николаевич Рахманов-Соколов.

Старинное пианино, глянцевое крыло подбитой птицы, сколько рук прикасалось к тебе, сколько ласки, любви и музыки в твоих недрах!

Родители мечтали, что я стану композитором и дирижёром, поэтому девять лет я провёл в Свешниковском хоровом училище, что спасло нашу семью от голода во время войны: поскольку хор выступал в госпиталях, мне давали взрослую рабочую карточку!

Посмотрите на это фото, София, это вид с крыши Меньшиковских палат, что рядом с домом моего детства в Газетном переулке. Все пожарные лестницы, свисающие с крыш, были мои. Вот туда-то я частенько и сбегал с уроков сольфеджио и заворожённо смотрел на игру теней башен древнего Кремля. Однажды меня там застал отец и подарил свою старенькую портативную камеру Брауни-Кодак. Лето 1943 года, мне 11 лет. С тех пор я и стал «фотографом-домушником»…

На время я пропала, утонула в этом огромном прекрасном мире. К реальности меня вернула Ирина. Она появилась, неся на вытянутых руках блюдо с пирогом. Дафна радостно запрыгала и начала загонять нас за стол. Графинчики разных цветов с настойками домашнего приготовления. Пироги с визигой да под рюмочку лимончеллы! Как же это вкусно!

Ирина разрезала пирог, подняла рюмку синего стекла и весело произнесла тост:

– За здоровье лучшего в мире «фотографа-домушника», его «живого и верного штатива» и всех, кого мы любим! – потом, увидев мою удивлённую физиономию, решила уточнить. – «Живой и верный штатив» – это я. Конечно, по высотным подъёмным кранам я не взбираюсь с Николаем Николаевичем, туда он тащит настоящий штатив, а вот на земле частенько стою часами с камерой на плече.

– Как часами? Зачем часами? – начинаю, как попугай, повторять я.

– А как же! – начал пояснять Николай Николаевич. – Присмотрел заранее место, установил камеру на тяжёлом штативе, выверил геометрическую композицию по матовому стеклу и… остался ждать света. Но это если плановая съёмка, а если в дороге – увидел и понял, что можешь снять чудо? Только надо его дождаться. Вот здесь и кладу камеру на плечо Иринушки. Она стоит смирно, тихо, дышит плавно – понимает, что таинство творим.

– Творим, вместе творим. Вот эту панораму Москвы весом 18 кг вешали на стену тоже вместе, – рассмеялась Ирина. – И потом… кто носит все фотоальбомы Николая Николаевича? Конечно, я. Вы, София, попробуйте, поднимите последний рахмановский фотоальбом «Московский Кремль»!

Я бережно положила рядом с собой этот шедевр фотографического искусства и раскрыла его. На моём лице отобразилось столь сильное изумление, что довольный Николай Николаевич «сопроводил» меня в Кремль своей молодости:

– Да, я пережил шестерых комендантов Кремля, и меня пускали снимать Кремль со всех крыш, строительных лесов и даже площадок подъёмных кранов! Подобных высотных московских ракурсов на снимках нет ни у одного фотографа в мире. И даже у фотографов из Кремлёвского пула. Правда, в последние годы мне перестали давать разрешение на съёмку в Кремле, когда там Хозяин. Да и с крыши гостиницы «Москва» теперь нельзя снимать, поскольку там находятся апартаменты самых влиятельных людей. Так что мои фото и панорамы вряд ли кому-то удастся повторить.

Рядом с горящим фонарём на подоконнике стояла статуя непонятного существа и пристально смотрела на меня своими подведёнными глазами. Между глазами был вмонтирован синий камень, который периодически, накопив свет от фонаря, возбуждался ярким свечением. И вспышки этого аквамаринового света гипнотизировали меня, не давая сосредоточиться на рассказе Николая Николаевича. Ирина заметила, как я то и дело посматриваю в сторону непонятного существа, и решила прояснить ситуацию:

– София, не буду рассказывать, что это за существо, с которого вы не сводите глаз весь вечер, хочу только предложить вам подойти к нему, положить указательный палец правой руки на светящийся камень и загадать желание. И не сомневайтесь. Многие наши друзья специально приходят в гости, чтобы загадать желание. И у всех желания сбываются.

Я прикоснулась к камню и почувствовала вначале лёгкое покалывание и тепло. Послышался щелчок. Николай Николаевич взял камеру и начал меня снимать.

Ощущение жара нарастало, и я отдёрнула руку от камня, как от горячего утюга. Что я могла просить в этом доме? Конечно, мне хотелось, чтобы по моему роману «Твоими глазами» сняли многосерийный фильм.

– А теперь, София, я вам расскажу, как я не стал правительственным фотографом. Я уже проработал несколько лет в кинохронике ТАСС. И вот вызывает меня начальник управления Николай Васильевич Кузовкин и посылает в гостиницу «Советская» – снимать встречу Никиты Сергеевича Хрущёва и китайского посла.

Я приезжаю, представляюсь, меня пропускают. Вижу шесть ступенек, на седьмой устанавливаю фотокамеру, вспышку и жду. Хрущёв опаздывает на 20 минут. Китайский посол явно нервничает и вытирает со лба пот. Заходит Никита Сергеевич, протягивает руку послу, тот её пожимает. Именно момент рукопожатия я и должен был запечатлеть, как вдруг кто-то с силой ударяет меня по локтю – и я вместо рукопожатия снимаю люстру на потолке. Резко разворачиваюсь: передо мной стоит маленький человек и, цедя сквозь зубы, шипит: «Я Бульонов. Бери свою бандуру и дуй отсюда! Снимок Николай Васильевичу я передам сам!»

Я прихожу в редакцию очень расстроенный и докладываю Кузовкину, что произошло. Начальник управления меняется в лице и говорит, что Бульонов – это всесильный охранник Хрущёва. Звонит ему и извиняется, мол, дескать, беда с этим Рахмановым, вечно он что-то напутает. Дело в том, что к тому времени отношения между СССР и Китаем уже начинали портиться, мир не должен был увидеть дружеского рукопожатия, но я-то об этом не знал. Почему меня не предупредили? И зачем тогда посылали? Через две недели я по приглашению Аджубея с огромным удовольствием перешёл на службу в «Неделю». Хрущёвская оттепель стала отдушиной для творческих людей, которые могли работать практически без цензуры, контроля и идеологического давления.

Я даже присутствовал на заседании коллегии «Известий», когда Алексея Ивановича Аджубея освободили от должности главного редактора с формулировкой «за подмену функций министра иностранных дел». Поводом для этого стало письмо в ЦК Вальтера Ульбрихта…

Ворох ощущений, ветер истории треплет мне чёлку…

– А теперь давайте перейдём к компьютеру, в мой рабочий кабинет. Покажу вам подборку своих работ для иллюстрации дальнейшей нашей беседы, назовём её «Байки бывалого фотожурналиста». Всё собираюсь начать писать мемуары, но понимаю, что слова – не мои скрижали. Моя жизнь вся на плёнке, вся в ней.

Перевернув ещё одну страницу жизни художника, мы перешли в небольшую комнату, все стены которой были заполнены полками с фотоальбомами, книгами, фотографиями, кубками, медалями, подарками по случаю выставок и биеннале.

Это был знаменитый рахмановский архив, из которого можно узнать, что видел Николай Николаевич в любой день за последние 70 лет. Такова судьба влюблённого в фотографию человека. Он смотрит на мир через объектив и отщёлкивает фотоплёнку, не помня событий и людей, воспринимая их заново уже на распечатанных снимках или с экрана компьютера.

Николай Николаевич щёлкнул клавишей, и на экране появилась фотография худощавого молодого человека – практически мальчишки – с фотокамерой «Москва» в руках:

– Этот снимок был сделан в 1953 году, в мой первый рабочий день в фотохронике ТАСС, куда меня приняли в качестве ученика. И Валя Кунов – огромный такой дядька, больше меня раза в два, пробасил: «Ты думаешь, тебя кто-то будет учить? Никто! Бери от каждого лучшее. Если ты не дурак, то, может, у тебя что-то и получится! Я вот лучше всех умею готовить магниевые вспышки. Хочешь научиться?» Ну, я по простоте душевной и ляпнул: «Хочу!» Ох, и натаскался я этих конструкций с конденсаторами и магниевым порошком! Одна такая вспышка весила килограммов четырнадцать. За полгода я серьёзно накачался, окреп и раздался в плечах. И стал весьма разборчив насчёт предложений чему-нибудь меня научить…

На экране – следующий снимок: мужчины и женщины в очках, явно иностранцы, с перекошенными от ужаса лицами и хохочущие мордашки явно советской детворы.

– Это продолжение истории с магниевыми вспышками. В 1954 году в Москву приехала делегация из Великобритании, и они посетили одну из московских школ, чтобы пообщаться в неформальной обстановке с советскими детьми на английском языке. Мне же поручили всё это снять.

Моё первое самостоятельное серьёзное задание. Я понимал, что в школьном здании недостаточно света для качественного снимка, и решил фотографировать при магниевой вспышке, но Валя, как я сейчас понимаю, решил надо мной подшутить и что-то там нахимичил. Раздался взрыв, повалил серый смрадный дым. Англичане испугались ужасно и накатали в МИД жалобу, что их пытались отравить газом. С тех пор все магниевые вспышки я готовил только сам. Кстати, сейчас это искусство считается утраченным.

Ещё одна байка, ещё одна страница истории, история жизни…

– Если вы попросите меня, София, показать кадры, которые я считаю лучшими, то, увы, я отвечу вам: те, что я не успел снять. Ага, вот эта папка 1955 года…

С фотоснимка на меня смотрела группа иностранцев, судя по джинсам и наглым глазам, американцев. За их спинами высился Василий Блаженный.

– Получаю я редакционное задание сделать фоторепортаж на Красной площади с американской делегацией. Подходим мы к Мавзолею, выстраиваемся для фотографии (а было это в четверг, Владимир Ильич в этот день не принимал – мавзолей был закрыт для посетителей), как вдруг мощный, бойцовского типа, с бычьей выей человек из делегатов вразвалочку направляется к Мавзолею. Перед самым входом низенькие ворота закрыты. Верзила перешагивает их, преспокойненько спускается по ступенькам. Солдаты почётного караула закрывают ему проход штыками. Американец, как само собой разумеющееся, раздвигает штыки и вставляет свой гигантский ботинок в приоткрытую дверь в Мавзолей. А дверь туда всегда приоткрыта. Я оцепенел. Кураторы из КГБ тоже. Кощунство! Немыслимое событие! Не успела левая нога гиганта переступить порог, как перед ним вырос великан в советской военной форме, на голову выше непрошеного гостя. Схватил американца за причинное место и за шиворот и на вытянутых руках, как кузнечика, выбросил из Мавзолея. Американец пролетел через все пять ступенек и приземлился за воротами на четыре точки. А потом, так и не разогнувшись, как гигантский шимпанзе добежал до своих.

Наш русский богатырь, выбросив иностранца, отряхнул руки и спокойно пошёл вдоль Мавзолея. О том, что не сделал тогда снимки, я жалею всю свою жизнь, а мой американский коллега в составе делегации отснял весь эпизод от начала до конца. Была ли это заранее спланированная провокация или спонтанный случай, я так и не знаю до сих пор. Словить такой момент – это профессиональная удача фотографа!

– Работа фотожурналиста весьма опасна, особенно на высоте, – продолжил Николай Николаевич. – Можно сорваться с крыши, с башенного крана, даже если закрепиться страховочными тросами и крючьями. Вы представить себе не можете, каким эквилибристом надо быть, чтобы работать с тяжёлой аппаратурой под порывами мощного ветра на высоте да ещё удерживать тот ракурс, ради которого ты на все эти ухищрения пошёл. Это особые навыки, альпинистская экипировка и специальная одежда. Но бывали и другие опасности.

Помню, в Пицунде делал Абхазский альбом. Там есть потрясающий маяк, который пронзает своим лучом вечную бездонную тьму и уводит в звёздное небо. Я договорился с бакенщиком о съёмке и ждал нужную мне луну. И наконец-то эта пышногрудая красавица явила свой лик; я приехал на маяк, стучу, стучу – никто не открывает.

Что делать? Перемахиваю через забор, приземляюсь на четвереньки и… упираюсь взглядом в два горящих глаза: передо мной стоит огромная кавказская овчарка. И тут, обезумев от страха, я начинаю рычать, как зверь, и бегу к двери маяка. Собака заскулила и убежала. Когда я вломился к бакенщику, тот удивился: как я смог попасть на маяк, ведь во дворе кавказская овчарка да ещё и ждущая щенков сука! Не испугайся она моего необычного вида и рыка, то я бы с вами сейчас не разговаривал.

Рахманов вспоминает, жизнь длинная, а фотографическая память бездонная… А я – благодарный слушатель.

– Или вот ещё не менее опасный и очень мистический случай. В 1963 году в Архангельском соборе Московского Кремля скульптор и антрополог Михаил Герасимов вскрывает могилу Иоанна Грозного и его сыновей, царя Фёдора и царевича Ивана, и получает в руки их останки. Михаил начинает лепить их портреты. Я в то время уже работал в «Неделе» и получил редакционное задание от начала и до конца снять процесс реконструкции внешнего облика Иоанна Грозного и его сыновей.

Я снимал в лаборатории Герасимова, начав с того, как Михаил вставлял государю рёбра с помощью пластилина, и вплоть до полного воссоздания головы царя. Герасимов был очень большим специалистом в этом вопросе. Можно сказать, единственным такого уровня в стране. Я запечатлел его с черепом Иоанна Грозного в руках. Посмотрите, вот этот снимок. Потом голова царя была выставлена в соборе, рядом с некрополем. И перед тем, как вернуть все останки обратно в захоронение, я по глупости попросил одного из коллег сфотографировать меня с черепом Иоанна Грозного. И вот этого мне Иоанн Грозный простить не мог!!!

У меня по спине побежали мурашки. Пахнуло холодом… Дафна жалобно заскулила и уползла к Ирине под ноги.

– И чем он мне отомстил?

Ирина тяжело вздохнула и как эхо прошелестела:

– Хорошо отомстил!

– Я снимал его кубок из венецианского стекла, остатки одежды. И вот, когда останки уже вернулись в саркофаги, я должен был снять восстановленный некрополь, расположенный в алтарной части, куда не всех пускают. Я ставлю камеру, свет. Начинаю снимать, накрывшись чёрной тряпкой. Навожу на резкость – в это время раздаётся мощнейший взрыв! Двухкиловаттная лампа, ничем не защищённая, разлетается на мельчайшие осколки. Не будь я под чёрной тряпкой, меня бы увезли в Склифосовского, поскольку все эти осколки оказались бы у меня в затылке и шее. Ладно, думаю.

Ирина гладит дрожащую собаку и восклицает:

– Ты же сразу понял, что это оттуда?!

– К сожалению, я понял это уже во второй раз. Меня просят сделать снимок Царского места в Успенском соборе, сидя на котором Грозный принимал службы. Это деревянный трон. Я устанавливаю камеру, три источника света. Начинаю наводить на резкость и вдруг вижу, что в полуметре от деревянного трона поднимается огненный фонтан. Он рассыпается мелкими искрами и становится всё выше и выше. В матовое стекло я вижу: что-то не то, по-видимому, замкнуло провод. Я бросаюсь на пол, вырываю главный шнур из розетки, и тогда фонтан медленно-медленно опускается вниз.

Ирина прижимает руки к груди:

– Господи, Коля, это же мог быть фантастический взрыв!

– Я лежу на полу, еле дыша. Ко мне подбегает сотрудник: «Вы живы?»

Я не могу понять, что произошло. А сотрудник мне так преспокойненько говорит: «Вы не удивляйтесь. Здесь примерно месяц назад чуть не убило оператора!»

Оказывается, пол в Успенском соборе покрыт претолстенным слоем чугуна. И когда между зазорами чугуна проскочила искра… Я понимаю, что, когда коротит, света в два раза меньше, а здесь свет стал в несколько раз ярче! После я решил с этим разобраться. И понял, что ножки всех металлических штативов необходимо завернуть в резину…

Таким было моё второе общение с Иваном Васильевичем. Теперь вот жду, что он со мной сделает в третий раз!

Оставив Грозного в покое, мы переносимся в другую эпоху.

Посреди кабинета – большой овальный стол, весь заваленный фотографиями и фотоколлажами с пометками, поверх которых – зелёная книжица с крупными буквами «ПРЕССА» на обложке.

– Сейчас я работаю над календарём на 2020—2021 годы. Здесь будет 24 листа с фотографиями из 24 европейских государств. Это Норвегия. Видите, какой симпатичный молодой норвежец спешит поприветствовать своего короля: в руке у него зонтик, флажок Норвегии, фотоаппарат, а в сумке, висящей через плечо, симпатичная собачка…

А это Стена Плача в Иерусалиме на фоне города.

На этой же странице календаря – особо значимое для меня место. Это Бари, Италия, Базилика Святого Николая. Здесь будут два изображения Святого Николая, православное и католическое!

А эта зелёная книжица – моё удостоверение журналиста, и действительно оно до 31 декабря 2020 года. Наверное, позже не понадобится…

Когда судьба преподносит тебе такой подарок, то не сразу осознаёшь его бесценность.

Николай Николаевич Рахманов, последний великий фотожурналист великой эпохи, последний из могикан, ушёл от нас 8 февраля 2021 года. Его отпевали в храме Николая Чудотворца, а похоронили в аллее журналистов на Троекуровском кладбище.

И только сейчас, заканчивая рассказ-интервью, я осознала, что простилась с легендой ушедшей прекрасной и трагической эпохи!

Ирина прислала мне фото смеющегося Николая Николаевича в берете, с фотокамерой возле витрины ИТАР-ТАСС и написала есенинские строки:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди,

Предназначенное расставание

Обещает встречу впереди…

Николай Николаевич навсегда останется в своих фотографиях!

июль – август 2021 года