Читать книгу Шесть минут. Сборник прозы - София Агачер, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Моим коллегам врачам анестезиологам-реаниматологам посвящается

В декабре темно и сыро. Хоть бы снег выпал – дышать стало бы веселее и чище. Главное – дотянуть до Нового года, а там уже… и лето. Ветер барабанил голыми ветками в окно, и от этой скрежещуще-воющей какофонии, приправленной пиканьем мониторов, у Алевтины чесались зубы и зудело всё тело.

Зелёная медицинская пижама, золотистые взъерошенные волосы и ярко-красные лабутены на стройных ногах придавали ей сходство с цветком. Распухшие губы дрожали, лицо покрывали красные пятна, по щекам текли слёзы.

Алевтина стояла у окна и плакала навзрыд, с придыханием, как плачут в детстве от горькой-прегорькой обиды.

– Всё дежурство продержалась, ни одного больного не потеряла… Ий-ий-ий… Припёрся, гад, в 7 утра… Динамику гемоглобина, видите ли, я не помню наизусть… – девушка вытерла ладошками слёзы, взяла с подоконника пульверизатор и стала прыскать себе в лицо, как самому заправскому растению. – И пусть он почти что памятник, и пусть полмира учится по его учебникам… Искромсать, изгадить первое моё самостоятельное дежурство… Ий-ий-ий… Я так готовилась, так старалась… А этот взял… и всё растоптал. Кайфоломщик, ловец чужой радости. Упырь хренов!.. Обозвал меня ленивой бездарью…

Хлюпанье медленно затихало, голос становился злее и увереннее, пульверизатор в руках сменился садовыми ножницами.

– Чик-чик… Чик-чирик… Вот так чубчик на твоей лысой голове надо откромсать, а бородёнку и уши – в придачу, – остервенело чекрыжила толстые листья алоэ Алевтина.

Светало. Люди спешили на работу. Прохожие кутали лица в шарфы и воротники от шалого ветра и снежной крупки. Фойе центрального входа больницы ненадолго заполнилось здоровыми улыбающимися врачами и медсёстрами. Их души ещё ощущали тепло дома без тревожного беспокойства за чужие судьбы. Сейчас они облачатся в белые халаты, приклеят дежурные улыбки, натянут броню на своё сердце и станут «дневными ангелами милосердия», отпустив на покой помятых, виноватых и уставших ночных.

Сумрак в ординаторской (есть такое малюсенькое государство, свободное от пациентов, там царят доктора и истории болезней, пузатый чайник и кофе). В игре света и тени – силуэт холодильника. На стене выпендриваются мониторы – кто изящнее нарисует кривую или сыграет ноктюрн с непредсказуемым ритмом. На больших квадратных часах горели цифры: 08:22.

Словно вытолкнутый мощным поршнем, через ярко освещённый дверной проем в комнату стремительно входит врач-реаниматолог дневной смены Виктор Сергеевич Малой. Балагур и весельчак лет сорока, с лукавыми карими глазами и вихрами непокорных волос, выбивающихся из-под белой шапочки-пилотки. К слову, чувство юмора и умение шутить даже в смертельно опасной ситуации – одно из важнейших качеств реаниматолога, иначе батарейки перегорят очень быстро.

– Привет, Алевтина! А что это ты наше алоэ налысо постригла? Замочила что ль кого-то? Теперь бальзамировать собираешься?

– И вам не хворать, Виктор Сергеевич! Да, забальзамировала бы здесь одного… лысого.

– Ха-ха! Я вижу, деточка, утренний обход шефа прошёл удачно! Достал он тебя. А сколько мы тебе говорили: «Учи матчасть!» – как-то живенько протараторил Виктор Сергеевич, явно загипнотизированный созерцанием стройных лодыжек Алевтины.

– Но это же невозможно – помнить параметры каждого больного за сутки!!! Обозвал меня ленивой бездарью! Сам живёт в больнице, в своём кабинете! Мизантроп, женоненавистник, Синяя Борода…

– Последнее спорно! Шеф был женат официально три раза, а неофициально… – присвистывает – харизма у него бешеная! А может, ты в него влюбилась, что так икру мечешь?! Кхе-кхе-кхе… Провокация, барышня, есть элемент флирта – игры, в которой нет правил, но есть туманные перспективы…

– Ещё одно слово, и будет два удара – четыре дырки! – угрожающе замахнулась ножницами Алевтина. – Да таким уродам, как наш зав, по приговору суда надо запретить иметь семью! Для них, кроме этой долбаной реанимации, ничего больше в жизни не существует!

В повисшей паузе замурлыкал монитор.

– А ты, Алевтина часом в выборе специальности не ошиблась? Может, в косметологи подашься или, на худой конец, в терапевты?

Резкий телефонный звонок прервал дружеский утренний трёп. Алевтина подбежала к столу и рывком сняла трубку:

– Да, дежурный реаниматолог слушает!.. Отёк Квинке… Поняла, вторая терапия.

Трубка грохнула по телефонному аппарату. Девушка решительно опустила вниз голову, собрала разметавшиеся волосы в пучок, надвинула шапочку на брови, закинула на плечо увесистую сумку для оказания первой реанимационной помощи и рванула из ординаторской, разбудив дремавший в полумраке сквозняк.

– Аля, береги ноги – это четвёртый этаж! – крикнул ей вдогонку Виктор и забубнил себе под нос: – И что эти девки находят в боссе?! Лысый, старый, придирается ко всему! Похоже, наша Алечка в него втюрилась – иначе зачем же такие каблучки, да ещё рыдать как в последний день Помпеи! Главное, чтобы босс на эти «туфельки Золушки» не запал, иначе жаль девчонку… хлебнёт лиха! Известно, старики пьют кровь младенцев, пытаясь продлить молодость… Ха-ха-ха!

Цифры на больших квадратных часах над дверью замерли на 08:24.

Время пошло. Каждый реаниматолог знает, что при серьёзной заварушке у него есть шесть минут, чтобы помочь больному. Целых шесть минут: добежать, сыграть ноктюрн на флейтах и хордах и сорвать аплодисменты. Это кросс с препятствиями длиною в жизнь.

– Вот дура… зачем надела эти туфли? Скользко! Надо вернуться, переодеть… нет времени, – проносится в голове Алевтины.

Дверь в отделение реанимации распахивается, и дородная анестезистка Нина вкатывает кровать с больным после операции.

– Здрасте, Алевтина Павловна, помогите мне кровать с больным закатить, а то моё «хилое» тельце никак не втиснется. Держите капельницу!

Завязывается «рукопашная». Алевтина пытается вытолкнуть кровать, налегая на неё всем телом:

– В сторону! Срочный вызов! Пропустите… Пропустите меня…

Анестезистка отскакивает в сторону как ошпаренная, Алевтина выкатывает кровать в лифтовой ход, бросается к лифтам, но не тут-то было… Ремень сумки цепляется за крючок кровати. Молодая женщина чудом сохраняет равновесие и вырывается на оперативный простор, к лифтам. Препятствия преодолены за рекордное время, но минута потеряна. На часах 08:25.

Нажаты кнопки обоих лифтов. Звучат резкие звонки.

– Бум-бум-бум… – сердце Алевтины, кажется, заглушает своим стуком лязг старого грузового лифта. Ободранные серые двери наконец-то неторопливо разъезжаются, как в кадрах с замедленной съёмкой. В кабине две каталки, до самого потолка лифта заваленные огромными узлами с грязным бельём.

– Что трезвонишь как оглашенная? Всем надо!.. Утро! Да и я не железная!.. Михалыч-то чайку пошёл попить к Надьке-буфетчице, всю ночь работал… Вот его лифт и висит на 5 этаже. Щас санитар подскочит, разгрузимся и поедем… Не одна ты такая, потерпи малёк, – недовольно бубнит привычной скороговоркой грузная, как тюк с бельём, лифтёрша тётя Вера.

А кто важнее всех в больнице? Известное дело, лифтёрши да санитары!

– Ой, мамочка, – Алевтина на мгновение закрыла лицо руками, решительно сбрасывая с ног туфли. Красные лабутены полетели в лифт, как гранаты в амбразуру вражеского дота.

Тётя Вера остолбенела. Рот её открывался и закрывался с нечленораздельным бульканьем. Алевтина крутанулась и рванула к двери с табличкой «Запасной выход». На второй полосе препятствий потеряна ещё одна бесценная минута. Часы показывают 08:26.

«Успею, должна успеть, всего-то четвёртый этаж, – думала Алевтина, летя по лестнице через две ступеньки и глядя только вверх. – Вперед и ввысь… Быстрее, быстрее», – подгоняла она себя. Бежать босиком было легко. Алевтина, оттолкнувшись правой ногой от площадки второго этажа, полетела дальше, но левая тут же «приземлилась» в ведро с грязной водой. Не удержалась – упала на колени.

– Господи, как больно!

Ведро, крутясь и пританцовывая, с грохотом покатилось по ступенькам вниз.

– Бабах!.. Дзинь-уххх!.. Ёшкин кот!.. Детонька моя, докторша, ты живая?! – запричитала санитарка тётя Дуся, застывшая со шваброй в руках, как монумент трудовому народу.

Живая или мёртвая – какая разница?!

Алевтина моментально вскочила, так и не почувствовав ни боли, ни холода, оглянулась через плечо на часы. «Подлые» шли, спешили: 08:27.

– Вперёд и ввысь, быстрее и быстрее, – повторяла Алевтина. Теперь не только босые, но ещё и мокрые, разбитые в кровь ноги бежали по ледяным ступеням больничной чёрной лестницы.

Площадка третьего этажа завалена грудой скрученных тюфяков, подушек и одеял. Сегодня, словно все сговорились, больница стала сплошным препятствием! А время бежит, часы тикают.

Алевтина, не останавливаясь, схватила тюфяк и бросила его вниз, потом второй, вскарабкалась на третий:

– Знал, всё знал заранее… И про туфли мои проклятые, и про «бездарь ленивую»… Но я добегу и спасу… Ещё есть две минуты… – шептала девушка, взбираясь на кучу тюфяков, как альпинист на Эльбрус, цепляясь за них ногтями и ломая их.

Бегом по лестнице. Быстрее, быстрее… До вожделенной двери с табличкой «4 этаж» осталась пара шагов, а в запасе у больного – одна минута жизни. На часах – 08:29.

Одна минута, а не пять, как пела Людмила Гурченко в «Карнавальной ночи». Вся наша жизнь иногда – одна минута. Это много или мало?

– Успела, я всё-таки успела. Фуух! – выдыхает Алевтина, хватаясь за ручку двери, которая неожиданно резко открывается и отрезвляюще ударяет её по лбу.

Тяжёлая сумка с красным крестом соскальзывает с плеча нашей героини и с грохотом падает, а сама Алевтина, вцепившись в дверную ручку, начинает медленно оседать… Сильные руки подхватывают её и энергично встряхивают. Алевтина открывает глаза и упирается взглядом в нагрудный карман белого халата с табличкой «Заведующий реанимационным отделением, д. м. н., профессор Вениамин Маркович Полонский».

Это глюки?

Покуда угасающее сознание Алевтины мечется в поисках ответа на извечные вопросы бытия, обратим внимание на Вениамина Марковича…

Вениамин Маркович Полонский к своим 55 годам достиг административных вершин в профессии, был непререкаемым гуру и обожаемым учителем для нескольких поколений врачей-реаниматологов. По его книгам училось полмира.

Высокий, подтянутый, с огромным носом, пронзительными глазами, видящими всех и вся насквозь, неутомимый и вечный строгий «командир». Практически легенда.

Носил белоснежный халат как смокинг. Приходил в клинику каждый день в шесть утра, хотя злые языки утверждали, что он и не покидал её вовсе. Делал обход по какой-то ему одному ведомой методике. И не дай бог дежурный реаниматолог не знал наизусть всё и даже больше про больного, которого пришёл осматривать профессор.

– Ну и видок у вас… Алевтина Павловна! Куда несётесь? Шею сломать не боитесь? – с иронией проговорил Вениамин Маркович, изумлённо оглядывая молодую женщину с ног до головы.

Алевтина, наконец, сфокусировалась на носе профессора. Ей даже показалось, что это нос справляется о её здоровье, а не профессор.

Босые, разбитые в кровь ноги девушки с худенькими ступнями, мокрые до колена штаны в грязных разводах, драная пижамная рубашка, наехавшая на лоб шапочка, растрёпанные волосы, красное и потное лицо – всё это, похоже, произвело неизгладимое впечатление даже на «железного» босса.

– Вениамин Макарович! В терапевтическом отделении у больного предположительно отёк Квинке! Разрешите пройти, я могу не успеть! – закричала Алевтина, с ужасом глядя на «хищные» часы над дверью, неумолимо приближавшиеся к финишной черте – 08:30.

Женщина в таком отчаянии, что, будь перед ней не профессор Полонский, она бы оттолкнула, укусила или даже ударила преградившего ей путь человека и побежала бы дальше, но сила авторитета учителя словно парализовала её.

– Во-первых, меня зовут Вениамин Маркович, если забыли. А во-вторых, куда не успеть? На тот свет? – спокойно поинтересовался профессор.

– Спасти человека!

Алевтину прорвало. Она закричала прямо в лицо босса, завопила, заревела, завизжала, вложив в крик всю боль своих израненных ног и ужас из-за невыполненного врачебного долга. Невыполненного по её глупости или по дикому стечению обстоятельств – да какая разница почему?!

Там человек, которому нужна её помощь, а она истратила все шесть минут – съела, потеряла, опоздала!

– Ишь ты!.. Как самонадеянно и гордо! Спасти человека!.. Вы что, Господь Бог… или, может быть, ангел? Запомните, девочка: спасти может только Господь Бог, всё от Него. Отдышитесь, а главное, берегите ноги и голову, – по-прежнему невозмутимый и строгий, как ледокол «Ленин», вещал Вениамин Маркович, словно читал с кафедры очередную лекцию. – Сегодня я оказался здесь в нужный момент! Хороший ангел-хранитель у этого больного!

О способности профессора Полонского материализоваться из ниоткуда в момент, когда пациент пересекает границу жизни, ходили легенды. Сам он называл себя «пограничником» и даже шутил: «Странные вы какие-то, ребята, а ещё коллеги-врачи. Я просто всегда хожу по нейтральной полосе у границы жизни. Вижу: ползёт перебежчик, или несётся, или ковыляет, а я хвать его за шиворот – и вытаскиваю, как пьяного из ледяной воды. Может, поэтому после реанимационных мероприятий частенько случались пневмонии. А вы всё время болтаетесь где-то. Так что учитесь быстро бегать!».

Вениамин Маркович достал из кармана большой круглый секундомер и нажал на кнопку. Триста шестьдесят секунд. Шесть минут.

Финиш!

– Молодец, Алевтина Павловна, хорошо бегаешь. Правда, в тапочках кожаных… уууудобнее, чем босиком, – продолжал он менторским тоном.

При этих словах лицо Алевтины стало почти того же цвета, что и её лабутены, брошенные в пасть лифта на первом этаже.

– Грязно, да и простыть можно. Важнейшее правило реаниматолога ты усвоила на «отлично»: во что бы то ни стало… любую дистанцию до больного реаниматолог обязан преодолеть за шесть минут.

Алевтина прислонилась к спасительной холодной стене, стягивая шапочку с головы, и начала сползать вниз. Профессор распахнул дверь и пророкотал в пустоту:

– Ребята! Выходи!

Девушка сидела на полу, беспомощно обхватив колени руками.

Этот короткий фильм под названием «Шесть минут» будет всю жизнь крутиться у неё перед глазами – начиная с последней трещинки на каждой мокрой ступеньке лестницы до звона ведра с грязной водой; от запаха больничного белья в лифте… до любой мелочи и мгновенья. Короткий метр для зрителя и мучительно бесконечный триллер для главной героини.

Следуя трубному гласу босса, на лестничную площадку выскочили смеющиеся коллеги-врачи.

Чему они радуются? Триумфу её или поражению?

Ванечка Громко – высоченный и шумный, как его фамилия, с ручищами, как пивные кружки. Как же завидовала ему Алевтина! Ванечка одной рукой свободно обхватывал челюсть больного и легко выводил её вперед, прижимая наркозную маску и держа эту конструкцию в правильном положении несколько часов подряд. Не то что Алевтина со своими цыплячьими лапками! С челюстью крупного мужика или дородной дамы она даже двумя руками справлялась с трудом, а уж фиксировала челюсть во время наркоза и руками, и коленями, и всем, что было… и чего не было, включая злость на свою хилость и неимоверное упрямство.

Катя Лисицына – приземистая и крепкая, чемпионка города в боях без правил. Рыжая, отважная, сильная, умная, как лисица. Она сражалась в реанимационном зале, как на ринге, а на ринге – как в реанимационном зале. Все знали, что на дежурствах у Катерины смертей не бывает.

Александр Евгеньевич Шустер – невысокий, сутулый, с вечно смеющимися глазами, балагур и бабник, добрый и отзывчивый человек – последний осколок старой когорты врачей, которые служили не себе, а людям.

– Алевтина, молодец!.. Поздравляем! С успешным окончанием первого дежурства!.. С боевым крещением!.. Это надо же – босиком!.. Реаниматологи не сдаются! Боец!.. – шумели ободряюще коллеги.

– Ага… Бойцыца… А где шампанское? Фанфары?.. – огрызнулась Алевтина и тихо сквозь зубы продолжила: – Сволочи, сами бы по ледяным ступеням с десятикилограммовой сумкой на плече, с разбитыми пальцами и коленями… Все всё знали – и никто не предупредил. Боевое крещение!

– Туту-туту-туту-ту-туту! – словно по Алевтининому заказу зазвучали фанфары сигнала «Тревога».

– А вот и фанфары!

Все повернулись в сторону шефа. Вениамин Маркович извлёк из кармана свой мобильный телефон:

– Да, Полонский слушает!.. Предположительно остановка сердца… Понял, третья терапия, восьмой этаж. Катерина, за мной…08:32 – похоже, дежурство у нас будет боевое!

Жизнь продолжается, вернее, перегонки со смертью – кто кого?!

И куда только девалась медлительность профессора?! Он мгновенно подхватил сумку с красным крестом и рванул наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Великолепно натренированная Катерина в свои неполные тридцать еле поспевала за боссом. Все знали, что, когда профессор спешит к больному, у него на ногах вырастают крылья, как у Гермеса. Любимое дело даёт человеку энергию, молодость, отвагу и удачу.

Александр Евгеньевич Шустер достал из кармана фляжку, стопку стаканчиков размером с напёрсток, разлил в них янтарную ароматную жидкость и протянул Ивану и Алевтине.

– Шампанского у меня нет, а вот глоток старого рома с острова Барбадос нам всем не помешает… Ты не серчай на нас, девочка, мы не специально. Шеф, как всегда, у кровати больного материализовался первым и понял, что тревога ложная. Начал звонить тебе в ординаторскую, а Виктор ответил, что ты уже рванула на четвёртый этаж. Тогда профессор позвонил нам в предоперационную, на третий, и мы решили поздравить тебя с окончанием первого самостоятельного дежурства. Вот и поднялись в отделение по другой лестнице. Кто ж знал, что ты рванёшь босиком, ноги в кровь, по лестнице, не дожидаясь лифта…

Алевтина сделала глоток рома… Барбадос заиграл в жилах. Отпустило. Согрелась. Ваня протянул ей неизвестно откуда взявшиеся кожаные тапочки.

– В нашем деле всё имеет значение. И с каким настроением встал, и какой сон приснился, и чем пахнет в палате…

– …и какие туфли надел на дежурстве… – закончила фразу Ивана Алевтина. – Всё нормально, коллеги, я поняла: спасти может только Господь Бог или Вениамин Маркович Полонский, что для меня почти одно и то же.

Девушка достала из кармана маску, обтёрла ею ступни, надела тапочки, напоминавшие больше галоши с дедушкиных валенок, чем обувь пусть для докторских, но всё же изящных женских ножек.

– Домой в таком состоянии тебе сейчас, Аля, нельзя! – по-отечески напутствовал Александр Евгеньевич, протягивая Алевтине руку и помогая подняться. – Пойдём к нам в операционный блок: примешь душ, полечим твои ножки, попьем чайку с ромом, байки потравим. Отойдёшь – и иди на все четыре стороны. Операции сегодня всё равно раньше полудня не начнутся, поскольку набежали санитарные врачи и, пока с каждого уголка оперблока не возьмут смывы на микробы, работы не будет.

Горячий душ, чистая пижама, «волшебная» мазь, которой Ванечка Громко обработал Алевтине раны, и чай с ромом – вот практически полный список реанимационных мероприятий, вернувших Алевтине способность радоваться жизни.

В небольшой комнатке, где обычно находились анестезиологи, расположились видавший виды диван, два кресла, шкаф да стол с компьютером.

Наша героиня пристроилась на диване, поджав ноги и закутавшись в одеяло, грела руки о кружку с чаем и блаженно вдыхала его аромат, щуря глаза и почти мурлыкая, как домашняя кошка.

– Как мало и одновременно много надо человеку, чтобы ощутить себя счастливым! Отличный момент навешать лапшу на уши подрастающей смене, – балагурил Александр Евгеньевич. – Мы, анестезиологи-реаниматологи, – обычные люди и тоже любим поговорить о вечном, только, в отличие от простого обывателя и даже наших коллег – врачей иных специальностей, жизнь и смерть мы осязаем своей кожей, ощущаем её вкус и даже запах. Мы – защитники жизни, пограничники!

Умер близкий друг. Больно, будто стукнуло о стену. Страшно. Конец жизни. Сознание давно изобрело лекарство от страха смерти – бессмертие души. Изобрело или выдумало – вопрос, ведь человек может вывернуть сознание как угодно, прилепив его к любой грани информационной вселенной.

Одни считают смерть радостным событием: человек уходит в счастливый мир, страдания прекращаются. Смерть милосердна, четвёртый всадник на бледном коне прекрасен.

Другие воспринимают смерть как чудовищную несправедливость и горе: человек уходит, а мир остаётся. Близкие безутешно рыдают. Уникальная личность разрушается. Смерть – безобразная старуха с косой. На место одного поколения приходит другое.

Человек редко присутствует при непосредственном моменте кончины – только если война или профессия обязывает. Нас, врачей-реаниматологов, обязывает профессия. И через какое-то время мы чётко начинаем ощущать Её приход, присутствие и уход. Заглянет Она в палату – и все ощущают холод и сильное беспокойство. Кто-то начинает кричать, кто-то ругаться, иногда гаснет свет, сбоят и чудят приборы. Хочется закрыть окна, двери, чтобы душа не улетела. Возникает Она слева – воздух и стёкла начинают дрожать. Этот звук дребезжащего стакана я не перепутаю ни с каким другим.

– Шура Евгеньевич, прекрати девочку пугать, рано ей ещё про это слушать. Вот напишет после сегодняшнего кросса заявление об уходе, и мы с тобой почти на две ставки опять пахать будем, – перебил Иван доктора Шустера. – Меня из дома скоро выгонят. Так что завязывай со своими сказками в духе нашего босса.

– Не дождётесь! Стращать можете сколь угодно – всё равно буду работать реаниматологом… А-а-а-а-а, – захрипела Алевтина, поставила чашку на пол, скрючила пальцы и начала трясти ими, как Баба-яга из мультика. – Чёрный-чёрный человек сидел в белой-пребелой комнате и смотрел на потолок, где расползалось пятно.

– У-у-у, как страшно, – вскочил Иван и начал подыгрывать ей, но потом посмотрел на Александра Евгеньевича, стал серьёзным и резко плюхнулся на стул. – Извини, Евгеньич. Я понял: у Алевтины сегодня день выдался особый – посвящение. Ты это чувствуешь лучше всех, извини и продолжай, пожалуйста.

Доктор Шустер артистично сложил руки на коленях, откинулся на спинку стула и, странно глядя перед собой, как будто перед ним напечатанный текст, невидимый для всех остальных, продолжил:

– В первые встречи с Ней анализа происходящего нет. Через какое-то время реаниматологу приходит физическое ощущение Её присутствия. Но он сам себя уговаривает: «Тяжёлая работа, ночи бессонные, надо сходить к психологу – переутомился, профессиональные галлюцинации». А потом что-то происходит, как у нас сегодня, и этот доктор, расслабившись после рюмки чая, рассказывает коллеге, что он ощущает всеми шестью чувствами до, во время и после Великого Таинства исхода души человека из этого мира. А более старший и опытный коллега утешает: «Ты не с ума сошёл и не переутомился. Ты Смерть видел. Она так же реальна, как ты и я. Если преодолеть свой страх, с Ней можно общаться. Шаманы издревле умели делать это. Жертвоприношение, или плата за Её уход – основная часть обряда. Но иногда Её можно попросить об отсрочке, и она соглашается, потому что впереди у Неё Вечность и хочется хоть какого-то разнообразия».

– Я хорошо помню, Евгеньич, этот наш разговор десять лет тому назад, – тихо проговорил Иван, вжавшись в стул и словно уменьшившись. – Я так до сих пор и не решился с Ней заговорить.

– Не ты один – я тоже не могу! Во все времена существовали культы и храмы Смерти. Жрецы и обычные люди относятся к Ней с огромным уважением, страхом и пиететом, – продолжил доктор Шустер.

– А кто может общаться со Смертью? – вырвалось у Алевтины, как у ребёнка, который во взрослой шумной компании неожиданно задаёт самый важный и глупый вопрос.

– Неужели ты ещё не догадалась, Аля, у кого особые с Ней отношения?! – удивлённо спросил Иван. – Расскажи, Евгеньич…

Светало, серый денёк заглянул в окно требовательно, как профессор в палату.

Шустер налил чаю, сделал пару глотков и начал рассказ о том, как двадцать пять лет тому назад одна американская фармацевтическая компания пригласила профессора Полонского, молодого тогда врача, с докладом на врачебную конференцию в город Рино, штат Невада.

– Был последний день октября, или любимый американский праздник Хэллоуин. Молодые врачи надели смешные карнавальные костюмы скелетов, мумий и прочей нечисти, прихватили с собой Вениамина Полонского и пошли веселиться в казино.

По дороге русскому коллеге рассказали миф о том, что в этом казино накануне Дня всех святых появляется Смерть. И именно в эту ночь – один день в году – люди безнаказанно могут смеяться над Ней и вместе с Ней… Да-да… не улыбайтесь, милая барышня, веселиться и дурачиться… вместе с Ней. Этой ночью Сущности могут обретать тела и «жить» в нашем мире. Духи, обретшие плоть, веселятся, танцуют, поют, шутят, пьют вино, вкусно едят, придумывают розыгрыши, занимаются любовью – живут! А чтобы они могли делать это, живые люди рядятся и веселятся. Поэтому, когда в ресторане за столиком напротив наш босс увидел странную парочку, он сразу понял, что это не ряженые. И попросил у Смерти отсрочку для своих пациентов. Какая Ей разница? Ведь впереди – Вечность.

Босс смеялся, балагурил и танцевал с Ней всю ночь. С тех пор он больше не смеётся и отсрочку для своих пациентов получает исправно. Неплохая сделка для реаниматолога, не так ли?

Рассказ закончился, повисла мхатовская пауза, каждый думал о своём.

– Трэнь-трэнь, – разорвал тишину звонок телефона, вернув присутствующих в реальность.

– Да, дежурный анестезиолог слушает… Понял… обширная травма… Сейчас буду, – привычным голосом ответил Иван. – Я сейчас рвану в приёмный покой. А ты, цветочек аленький, топай домой… Евгеньич, отдыхай пока… Похоже, кто-то из нас вчера сильно нагрешил. Пока, ребята, сутки будут сложные!

Алевтина осталась сидеть на диване, так и не успев попрощаться с Иваном. Дверь за дежурным анестезиологом захлопнулась. Александр Евгеньевич вздрогнул, потянулся, привычно взял с пола гантели и прекратил свои размышления о вечной круговерти жизни и смерти.

сентябрь – декабрь 2020 года