Читать книгу Байки седого дракона - Степан Мазур - Страница 4

Свет огня уже вспарывал глубокую ночь, когда Нюри убрала очередную книгу новинок с колен и сказала Дракошке:

– Ты знаешь, у меня такое ощущение, что кто-то пересказал рассказ дракона. Из той поры, когда тот был совсем маленьким и романтичным и пытался понять людей. Как ты… только говорящий. А разговаривал он в основном с котами. С кем ещё поговорить, как не с котом по душам. Я скучаю по одному такому. Отличный был собеседник.

Дракошка, сама размером с кошку, повернула голову и смотрела на неё, высунув язык. В какой-то момент показалось, что сейчас залает, но сдержалась.

– С другой стороны, он ведь для этого людей уму-разуму и учил. Чтобы сначала выучились, потом подрожали, а по итогу сами делать начали, как будто так всегда и было. Так что, в принципе, мы ничего не теряем. Лишь бы так потом роботы делать не начали. Да, моя дорогуша?

Тогда мама погладила маленького дракона, добавив:

– Слушай, но ведь эти новые писатели не так уж и плохи. Однажды они тоже придумают что-нибудь путное про роботов. И про звёзды будут писать. А пока, так уж и быть, пусть пишут про темы, которые им ближе. Про рыцарей всяких и принцесс… хотя бы. Все с этого начинают, пока не поумнеют.

На этот раз они были уже не в парке на прогулке, а сидели у камина, глядя в огонь с удобного дивана. Смотрели на пару, одна на огонь синими глазами, другая зелёными как изумруды на чёрные буквы на белёсом фоне. Дракошка сидела на диване рядом, как и полагается человеку, хоть пока и не говорила, а волк лежал на коврике у их ног, не слишком-то переживая за своё местоположение в приличном обществе. Главное, чтобы кормили и выгуливали.

Все рады бы сидеть при свете электричества, про которое так часто рассказывал Дракон, но он заявил, что их республике пока не достаёт материалов, чтобы создать искусственное освещение. Копать глубоко надо, динозавров каких-то доставать, а люди к этому морально не готовы. Соседи так те и дождю радуются.

– А у меня – лапки, чтобы всё самому настроить и сделать как надо, – добавлял по этому поводу крылатый патриарх и, как правило, показывал большие лапы Дракошке, пока та не начинала грызть его за кончики когтей. – Но если нас не будут доставать ещё хотя бы год, то я поставлю экспериментальную фабрику и заменю ручной труд людей на труд электрических самоходов. Уж эти нам накопают, нароют и даже руки мыть не придётся. Удобно же, рукастая?

Нюри в такие моменты высоко поднимала брови. Мол, а не приведёт ли все это к восстанию машин? Но Дракон намёков не понимал и продолжал талдычить своё, как типичный мужчина-вождь, альфа-самец и ответственный мыслитель:

– А все ручные конвейеры с механизмами мы заменим динамо-машинами, двигателями и движителями. Потом просто подходишь, кнопку когтем вдавил и всё. Иди себе дальше книги читай. Или пиши. Или роботов попроси написать. Уж они тебе не откажут.

– Как же это, роботы? – поразилась Нюри. – А люди? Они что, совсем писать перестанут?

– Люди обленятся. Писать, рисовать перестанут. Даже роботов настраивать научат… других роботов. А потом всё.

– Что, «всё»? – не уставала возмущаться Нюри дракону-предсказателю, который вместо того, чтобы дожди предсказывать и советовать, когда ботву всякую рассаживать, людям только книгу пророчеств через библиотекаря зачитал. А там всё такое диковинное, разное, толкуй как хочешь. Аж глаза разбегаются, а мысли – разлетаются!

– Потом всем сразу скучно станет, – признался Дракон и лизнув Дракошку в самый лобик, снова улетел на ночь глядя работать. В ночную смену. Пока было с кем работать и ради кого трудиться, работал он не покладая лап.

Нюри, Дракошке и Волу приходилось коротать ночи вместе. А чтобы всем лучше засыпалось, молодая мать брала очередную книгу и, сдув пыль с обложки с драконами, открывала первые страницы, показывая цветные, красивые иллюстрации самой маленькой в Драконьей зале.

– А я так считаю, моя дорогуша, пока ещё роботы не начали сказки писать, давай жить тем моментом, когда люди в творчество душу вкладывают.

* * *

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Иван-стрелец. Из лука метко стрелял, мечом неплохо махал, на службе у царя состоял, а свободное время в корчме пребывал. Мед-пиво пил, песни разухабистые пел, с дружками-стрельцами до ночи гулял – словом, жил не тужил и горя не знал.

Шла через то государство дорога – с южных гор сбегала, за которыми басурманские пустыни лежат. Ездили купцы чужеземные по ней, везли товары богатые – шелка, пряности, масла душистые, да самоцветы. Иной дороги на север не было, и царство с того богатело: кузнецы проезжим коней ковали, корчмари еду и выпивку подносили, воины караваны сторожили. А царь за проезд плату брал – треть того злата, что купцы на торгу в северных землях выручали.

Стонали купцы от царёвой подати, бороды рвали, ругались словами басурманскими, но платили, ибо другим путем было не проехать. Никаких альтернатив, оттого и расценки грабительские.

Был с юга на север один путь, так и его не стало вовсе. Объявился в царстве-государстве дракон – змей крылатый, с когтями железными, огнём дышащий, по-человечьи говорящий. Засел в горах, прямо посреди дороги, не даёт добрым людям путешествовать: огнём пыхает, коней купеческих жрёт, а добро в логово тащит.

Приуныли купцы басурманские, а царь и того больше. Как не станет проезжих, чем казну наполнять? Как монополию не потерять? На что новый дворец строить, чем за дочерью приданое давать?

Иван-стрелец же про дракона знать не знал, ведать не ведал, пока не прибежал в корчму царский урядник и не велел явиться пред очи пресветлого немедля.

Вылез Иван из-за стола, кинул корчмарю золотой от всех щедрот, и побрёл во дворец злой как чёрт, что догулять не дали. Но как зашёл в горницу и увидел царя-батюшку, злость быстрей снега на печке истаяла. Сидит государь лицом посеревший, рука, дрожа, в мешочке из шёлка шарит, да не осталось, видать, чужеземной травы ни на понюшку.

– Глянь, Ванюша, до чего дожились… в казне уж на царские радости денег нету! – пожаловался самодержец и слеза скупая в бороду сбежала. – А всё змей, злыдень крылатый! В горах угнездился, беззакония творит, людей добрых обирает! Пробовали откупаться – а змей человечьим голосом вещает: «На что мне доля, коли всё могу взять?» И берёт… Уж попляшут нынче все, кто на мою подать роптал! Да только и нам не слаще придётся.

Тревожно стало Ивану: коль такие дела творятся, то и жалованье стрелецкое задержать могут. Как же есть-пить, в кабаке гулять – без гроша в кармане?

Но виду стрелец не подал, утешить государя попытался:

– Не унывай, царь-батюшка! Сладят богатыри с гадюкой крылатой!

– Эх, стрелец, твоими бы устами… – царь вздохнул тяжко. – Раскидал змей наших богатырей, что котят! Коней пожрал, доспехи узорные на гору добра краденого свалил. Возвратились лучшие витязи с позором, сказывают – супостата ни меч, ни стрела не берет!

У стрельца сердце в пятки ухнуло, да не подал виду.

– Какой же службы от меня ждёшь, пресветлый, коль богатыри с позором вернулись?

– Сказывали мне, что ты, Ванюша, не самый в войске сильный, не самый меткий, но зато хитрый и смекалистый. Уж на что горазд байки десятнику скармливать, когда в корчме на ночь подзадержишься!

Только хотел Иван расхохотаться – над шутками царскими завсегда смеяться положено – когда самодержец продолжил серьёзно:

– Богатыри силой не взяли, так, может, ты хитростью возьмешь? На тебя, Ванюша, вся надежда!

– Надежда надеждой, а чем наградите, ежели справлюсь?

Царь засмеялся.

– Ох, правду люди сказывали – хитёр… Если змея прогонишь, дочку за тебя отдам!

Хоть как стрелец крепился, чтоб виду не подать, но от таких слов щёки скривило, словно от кислых яблок. Царевна – девица не юная уже, кокошником стропила цепляет, в плечах косая сажень, на лице черти горох молотили, а голосище – медведя переревёт.

– Дочь-то единственная, – подпустил царь в голос мёду, – наследником престола будешь!

– Дочь одна, да сыновей у тебя, пресветлый государь, пятеро, – напомнил Иван.

– И то правда. Запамятовал я, Ванюша… Головушка моя бедная, горемычная, без травы клятой трещит, аки полено в огне!

Обхватил царь голову руками, раскачивается на троне, сам на змея огромного похожий. В лице жадность со страхом борется, а Иван ждёт терпеливо.

Наконец, молвил государь:

– Если совладаешь с вражиной и открыт будет путь – получишь… тыщу рублей золотом, – сказал и скривился, будто хворь зубная одолела.

– Благодарствую за щедрость, государь, – поклонился стрелец, – да за тыщу с другими уговаривайтесь. Я себе цену знаю. Моя цена – десять тысяч!

Царь ахнул, глаза на лоб вылезли.

– Десять?! Не многовато тебе будет, Ванюша? Человек ты молодой, вольный, ни жены, ни детей… Может, за тыщу с тобой условимся?

– Десять тысяч рублёным золотом, – стоял на своём Иван, – или другого змееборца ищите. Вижу, их тут полный двор в очереди стоят… Али нет?

Закряхтел царь, заохал, да деваться некуда.

– Бог тебе судья, Ваня… Получишь свои десять тысяч. Иди на конюшню, выбирай коня!

Кони в царской конюшне отборные, один другого краше и резвее, но Иван решил всё же пойти пешком. Если змей до конины охоч, к чему искушать зверюгу? Забросил стрелец за спину верный лук, привесил два колчана, опоясался мечом. Девицы-чернавки из терема платочками вслед махали, слезинки украдкой роняли.

Миновал Иван околицу стольного града, повела дорога безлюдная в гору. Солнце то припекает, то за тучку спрячется. Долго ли, коротко ли, вот уже перевал виден, а в десятке шагов – дыра в скале огромная, из неё змеиным духом несёт.

– Эй, Змей Горыныч! – закричал стрелец. – Выходи!

Задрожала гора под ногами, и показалась – не из пещеры, а с другой стороны перевала – змеиная морда на шее длиннющей. Выбрался змей целиком, крылья расправил, будто красуется, солнце на чешуе золотисто-зелёным играет.

– Почто пожаловал, витязь? – проревел змей.

– Слухом о твоей силе и мудрости земля полнится, – польстил Иван, земной поклон отвесил. – Иные бояре думают тебя на царство звать. На престоле нынче старый болван зад отсиживает, сынки его – дубы-лоботрясы…

– Мне-то что? – выдохнул дракон струйки дыма. – Не нужно мне ваше царство.

– А что нужно?

– Золото.

Глаза Ивана чуть не выскочили на макушку:

– У тебя ж его и так – завались!

Дракон дико захохотал, колотя хвостом по скалам. Посыпались крупные булыжники, от одного Иван едва увернулся.

– Дурак ты… – прошипел змей, отсмеявшись. – Дурной, как все людишки. Злата много не бывает!

– Да неужто? – хмыкнул Иван. – Злато не само по себе дорого, а только тем, что за него на базаре выручить можно! Твоих богатств хватило бы скупить всю ярмарку – но ты не истратил ни монетки! На что копишь сокровища? И как их менять у людей собрался?

Дракон понурился, отвёл взгляд. Ивану на миг померещилось, что краска прилила к змеиным щекам.

– Жениться хочу, – наконец, буркнул змей.

Иван никогда прежде не слыхивал о драконьих девицах. В былинах все змеи – мужики, но ежели мозгами пораскинуть, то не из камня же они родятся?

– Чего? Зачем тебе это? – прищурился Иван.

– Скучно! – топнул передней лапой дракон-супостат.

– Какова же твоя невеста? Небось, раскрасавица?

Змей тяжко вздохнул, возвёл очи к небу:

– О, нет в мире слов, чтобы передать её красоту! Когда взмывает в небо на своих золотых крыльях, солнце стыдливо прячется за облачка… Сам посуди – пойдёт ли такая краса за неимущего?

Иван хотел было ответить, что если любит, то и в шалаше с милым жить за радость почтёт, но побоялся новой лавины, драконьим смехом образованной. Смолчал, прикусив язык. Каждый осуждать горазд. А ты попробуй – поддержи!

– И она верно ждёт, пока ты в чужой земле богатеешь? – спросил витязь, общий кругозор расширяя.

Дракон понурился, поджал лапы под брюхо, веки надвинулись на глаза, оставив две узкие щёлочки, как бойницы.

– Надеюсь, что ждёт, хоть давно и не получал вестей. Слетал бы к милой, да людишки тут же добро растащат. За вами же глаз да глаз нужен!

– Быть может, я передам весточку?

Змей аж просиял:

– Спасибо тебе, добрый человек! Я и не подозревал, что среди людей добрые есть… прочие лишь бранились да булатом грозили. Один хитрован даже говорил – ты слетай, а я золото посторожу.

– Ха, видали мы таких! – кивнул Иван и поморщился.

Как только самому подобная мысль в голову не пришла?

– Мою милую найдёшь легко: живёт она в одинокой горе, неподалёку от славного града Шемахан, – продолжил змий, оккупировавший дорогу. – Скажи ей, что люблю, тоскую и думаю лишь о ней! Когда вернёшься с ответной вестью – щедро награжу!

– Мне ничего не надо, – с достоинством ответил Иван. – Всегда рад помочь доброму чел… дракону то бишь.

– Ну…смотри сам.

Чешуйчатое тулово вдвинулось в пещеру, освобождая дорогу…

Коротко сказка сказывается, да не скоро дело делается – вышел Иван к граду великому, высокой стеной обнесённому, с домами из мрамора да кровлями алыми. Узкая тропинка, едва различимая в песках, вела прочь, к скале мрачной. Первого же путника витязь спросил: там ли драконица обитает?

– Она жила в горе, но давно, – поведал путник. – Теперь у неё дворец в стольном граде Шемахане, краше султанового. Весь из мрамора, дверь из хрусталя, а крыша золотая, из половинок, что раздвигаются.

Долго плутал Иван по узким улочкам, лишь к вечеру отыскал дворец. На мраморных ступенях ни слуг, ни стражи. Витязь распахнул узорные, дымчатые двери, вошёл в горницу. Шёлковые ковры и вышитые подушечки вдоль стен манили прилечь, но Иван остался на ногах. Жажда раздирала горло, а на столике у дверей, как нарочно, примостилась чаша с питьём – но стрелец воздержался, заподозрив подвох.

С лестницы в верхние покои послышался шорох чешуек, щёлканье когтей. Драконица выплыла гостю навстречу, как лебёдушка. Чешуя червонным золотом отливает, шея несёт изящную голову гордо и прямо, огромные глаза небесной лазурью полны.

«Коль есть у драконов царица, то это, верно она», – подумал Иван, сгибаясь в поклоне.

– Доброго тебе дня, сударыня. Я Иван-стрелец из тридевятого царства, тридесятого государства, принёс тебе весточку от наречённого…

– Какого ещё наречённого? – сощурилась драконица. – Не того ли дурня зелёного, что лишь меня вспомнит, так сразу вздыхает и глазоньки к небу закатывает?

– Так-то о женихе говоришь? – вопросил Иван с обидой, словно насмехалась змея не над Горынычем, а над самим стрельцом. – Али не люб он тебе? А почему? Усы малы? Крылья не того размаха? Чем он тебе не по нраву?

Драконица засмеялась тонко, мелодично, словно зазвенели бубенцы. Сосуды на полках подскочили, а цветные стёкла в окнах задребезжали.

– Ай, Иванушка, ай да позабавил! Я уж думала, всем ведомо – не умеют драконьи девицы любить! Под венец идём с теми, у кого злата больше. Разве у людей иначе?

В душе Ивана шевельнулась гнусная мыслишка о девице из терема, что улыбалась ему радушнее прочих. Манит ли её стать да храбрость молодца… или жалованье стрелецкое?

– У людей всё иначе, гадина крылатая! – ответил он грубо, потому что обидно стало. – И что вы так до злата жадны? Нешто спать на нём мягче, чем на перинах?

Хозяйку от дерзости такой сотрясла мелкая дрожь, от гребня до кончика хвоста. Иван сжал рукоять меча, подумав, что тварь в ярости и сейчас кинется – но пригляделся и понял, что змея давится беззвучным смехом. Тонкие лапки обхватили живот, казалось, ещё миг – и драконица повалится на ковры, будет качаться, сшибая резные столики, но она уняла смех.

– Ох, какие люди невежды… – выдохнула, утирая слёзы. – Взаправду думают, что драконы на злате спят, а самоцветами любуются? Вовсе не для того нам сокровища!

– Для чего же? – вновь задал правильный вопрос стрелец.

– Для зелья бессмертия! – призналась собеседница. – Пока дракон пьёт в день миску расплавленного золота с одним толчёным алмазом, двумя яхонтами и тремя смарагдами – до тех пор не старится!

– Ничего себе у вас расценки!

– А ты как думал? Долго жить – дорого стоит.

Иван сразу поверил драконьей красавице. Он всегда чуял неправильность в байках о драконах, одержимых страстью к самому блеску злата. Нет, здесь страсть иного рода – сильнее и глубже.

Стрелец вновь оглядел красавицу: чешуя блестит, как зеркало, зубы сверкают белизной, глаза лучатся, хвост от бодрости кренделя в воздухе рисует. Не то, что Горыныч: шкура тусклая, морщинами изрезана, видно, дряхлость уже подступает… Он-то зелье бессмертия не готовит, всё для любимой бережёт.

– Неужто вовсе не жаль тебе Горыныча?! – в гневе крикнул стрелец. – Он весь извёлся от любви!

– Не жаль! – прорычала драконица, сбрасывая благожелательность. Приподнялась на задних лапах, крылья затрепетали, гоня ветер в лицо витязю, хвост выпустил шипы. – Не жаль, ибо я знаю истинную цену любви!

– У любви нет цены, это чистое и святое чувство! – заспорил человек.

Драконица втянула когти и шипы, расслабила могучее тело, но и смеяться не стала. Переспросила только:

– Чистое? Святое? Ох и зелёный ты, Иваша, похлеще Горыныча. А хочешь знать правду: что такое любовь и откуда берётся?

Иван кивнул. Хоть не верил, что драконица правду знает – откуда, если ей любовь неведома? – но и брехня сгодится, чтобы пересказать кому следует. К примеру, Горынычу, который, видно, ослеплён любовью и поныне не разглядел истинного лица невесты…

Хозяйка растянулась на подушках: шея красиво изогнута, крылья раскинуты вольно. Стрелец, приняв это как приглашение, сел напротив. Драконица подхватила со столика у входа чашу, через всю комнату – благо лапы длинные – протянула её Ивану.

– Взгляни! Это – напиток любви, – молвит крылатая. – Каждый, кто его пригубит, влюбится в первое же существо, которое увидит. Неважно, какое – глупое, злое, безобразное. Любовному зелью подвластны драконы, люди, звери… всё живое, окромя дракониц. Ибо оно – наши слёзы.

Иван рассматривал влагу, что колыхалась в золочёном сосуде. Чистая, прозрачная, на взгляд не отличишь от ключевой воды.

Драконица вновь опустила чашу на столик, вздохнула:

– Так в меня влюбился и Горыныч. Я была в ту пору девчонкой, училась летать. Упала, больно расшибла лапу, расплакалась. Он утешал меня, слизнул со щеки слезинку – и с тех пор ходил по пятам, как привязанный. Я сама была не рада. Я люблю волю, простор и вовсе не хочу замуж! Увы, от любви нет лекарства. Я отослала Горыныча подальше, сказав, что выйду за него, только если соберёт сокровищ ещё больше, чем я – иначе бы не отделалась вовек.

– Но это же не выход!

– А что тогда вообще, выход? – возразила драконица.

Глядя на неё, Иван разрывался между желанием рубануть холодную, бездушную гадину по шее (авось шкура понежнее, чем у Горыныча и поддастся мечу!) – и пожалеть её, так же, как жалел горного разбойника.

А главное – витязь не мог смекнуть, что делать и говорить дальше. Его хвалёное хитроумие впервые подвело. Чай, не харчевня с байками, а жизнь как есть!

Змеица молчала, ожидая от гостя ответа.

– Твой Горыныч грабит на дороге купцов, – нашёлся, наконец, Иван. – Чем же промышляешь ты, если ещё богаче?

– О, чем я только не занималась. Гадала на костях, работала в охране караванов, занималась вымогательством. Но разбогатела на том, что, по твоим словам, не имеет цены! – озорно подмигнула драконица.

– Что же это?

– Я помогаю принцам и принцессам обрести истинную, вечную любовь!

– Как это? – не понял Иван, которому лучше бы на пальцах объясняли, вместо словоблудия.

– Сперва нахожу царя или султана, который всё никак не сбудет с рук дочку-перестарка…

Иван поневоле вспомнил царевну из родной страны. Вот кому уж точно не видать любви без колдовских зелий.

– …затем ручаюсь, что всенепременно найду жениха, да такого, что будет на руках носить! – продолжила собеседница. – Иной папаша за это и треть казны не пожалеет. Да ты рожи тех невест видел? А стать? Иная хромая кобыла краше!

– Так-так, погоди, – старался не запутаться Иван. – Ты приходишь к царям, султанам и прочим шейхам и…

– Я как раз не прихожу. Чего я там не видела? – возразила драконица. – Но засылаю верных людей туда, как посредников, а потом к другому двору, где молодой принц жену ищет, и те мои люди уже советуют ему в Шемахан стопы направить, где мудрая колдунья – я то бишь – в волшебном зерцале лучшую невесту мира покажет. А дальше всё просто. Ко мне приезжает принц – а на дорогах-то наших, Ванюша, пыльно и жарко. Даже зимой. Заходит во дворец, а прямо у входа кубок с питьём. Как выпьет дурачок любовное зелье, так я в верхнем покое за шнурок дёргаю, и перед ним портрет принцессы открывается. И тут уж не важно, какова из себя – слеза драконья и к жабе молодца присушит!

Стрельца передёрнуло, как представил себя влюблённым в лягушку. А ведь сказывают, что с тёзкой-царевичем эдакое приключилось, но то точно – враки, небылицы.

– Истома любовная молодцу в сердце вгрызается, то в жар, то в холод его бросает, все думы, кроме тех, что о милой, прочь гонит. И молит меня принц: «Помоги добыть суженую – ничего не пожалею»!

«Ох, нелёгкое это дело…», – вздыхаю я, будто в печали. – «Прекрасная царевна в башне среди моря заперта, и стерегут её полчища великанов. Но горе твоё и мне душу ранит. За треть казны – добуду!»

«Вот же хитрая бестия»! – подумал Иван с невольным восторгом. – «И Горыныч, и царь наш перед нею – младенцы несмышлёные»!

Но чувств своих не выдал – негоже витязю перед змеевицей крылатой, да говорящей лицо терять.

Спросил лишь насмешливо:

– А ежели принц пожелает сам на тебе верхом за суженой ехать и сам с великанами бой принять? Раскроется ведь обман!

– Эх, Иванушка… Если и были когда отважные принцы, то перевелись. Нынешним бы чужими руками жар загребать. Бывает, пошлют со мной за невестой слугу – так я ему монет отсыплю, чтоб в лучший кабак завалился и не просыхал там. А сама плату с тестя беру и невесту привожу. И никто не в накладе: молодым – совет да любовь, отцам – внуков да старость спокойную, мне – злато. Говорят, любовь чудеса творит, но теперь-то ты, Иванушка, видишь – чудеса все от слезы драконьей!

Вскочил стрелец с подушек, одну руку в бок упёр, другой махнул презрительно:

– Пока что лишь слышу! Любой купец горазд свой товар нахваливать, но хорош ли на деле – не узнать, пока сам не испробуешь!

– Неужто сам хочешь испробовать, Иван? – обворожительно улыбнулась драконица. – Присушить девицу, что прежде неприступной была, как луна на небе? Да так, чтобы лишь смерть вас разлучила? Да? Что ж, возьми, да попробуй!

Достала из посеребренного шкафчика фляжку золотую, протянула молодцу.

– Вот. Мой тебе дар от чистого сердца – за то, что вести доставил и душеньку взвеселил. Порадовал ты меня, когда сказал, что Горыныч страдает.

На том и разошлись…

А за тридевять земель от града Шемахана, где Иван с драконицей повстречался, у окошка терема бревенчатого царевна грустила. От стрельца всё вестей нет – видать, сгинул. Батюшка кручинится: коль дела государственные не наладятся, то приданого, дочери достойного, не собрать. А без приданого кто ж возьмёт, так и состарится девой…

Поплакала царевна, потужила, да и собралась спать. Только прилегла да свечу задула – глядь, в окно скребётся кто-то! Человек ли, зверь – темно, не различить.

Замерла царевна от страха, даже крикнуть не может, а гость ночной шепчет:

– Прости, что испугал тебя, всего царства отрада. Но меня по делу важному послали. Желает с тобой повидаться тот, кто любит тебя больше жизни… Пойдёшь ли?

«Любит больше жизни – так, может, и без приданого под венец поведёт?! Кто же он? Отчего таился – ни мне, ни отцу слова не молвил? А, была не была – выйду»! – решила царевна и спустилась за провожатым по брёвнам сруба.

Ловкости ей было не занимать – ещё девчонкой этим путём от мамок-нянек сбегала. А там дорога известна: таясь в тени, прокрались через двор к конюшне. Стражи на пороге храпели по-богатырски, брагой несло так, словно целая бочка разлилась.

– Мы что же – коней батюшкиных уведём, ровно тати ночные?! – ужаснулась царевна.

– Батюшки бояться – век в тереме девовать! – отрезал неведомый гость.

Голос вроде знакомый, но чей? Не признает никак царевна…

Беглецы оседлали коней, промчались сквозь ворота, распахнутые настежь – в караульной так же храпели перепившиеся дружинники. Оставили за спиной спящий город, поскакали по степи, под луной и звёздами. Хотела царевна спросить у странного провожатого, куда везёт, да не осмелилась. И боязно ей, и сладкие грёзы сердце сжимают.

Велел провожатый спешиться, привязал коней. А дорога-то в гору пошла, нелегко царевне пришлось: с непривычки запыхалась, коса растрепалась, камни сквозь сафьяновые сапожки ноги колют.

– Не пойду дальше… – простонала, уцепившись за плечо провожатого. – Силушек нет!

– Ещё три шага, пресветлая! Три шага всего!

Незнакомец посторонился, пропуская царевну вперёд, в тьму кромешную. Ступила три шага – и вспыхнули прямо перед девицей огромные жёлтые огни.

Глаза Горыныча!

– Милая, светлая, прекрасная! – пророкотал мощный, но полный ласки и нежности голос. – Ждал я тебя всю жизнь, и счастье выпало свидеться! Приказывай, солнце моё – что ни пожелаешь, всё исполню!

Как же вышло, что Горыныч невесту забыл? Нет ведь силы против любовного зелья!

…Шёл Иван на север, из Шемахана к земле родной, и всё думал – что Горынычу сказать? Правду? Не поверит!

Долго ли, коротко ли – вот и перевал. Змей к витязю в нетерпении подступает.

– Ну что там моя невеста?! Жива ли, здорова? Привет шлёт?

– Невеста твоя за другого вышла, – набравшись храбрости, ответил Иван.

Взвыл дракон так, что земля содрогнулась, слёзы ручьями хлынули, повалился на дорогу, лапами и хвостом по скалам молотит, стенает так, что и мёртвого разжалобит:

– А-а, за что же мне это!!! А-а, оставила, бросила, променяла!!! А-а, за что-о-о?

Дождался Иван, пока горестные вопли немного поутихнут, достал из-за пазухи бутылку.

– Эх, Горыныч, горе твоё тяжкое, но мы, люди, знаем от него лекарство. Водички выпей, вином разбавленной – полегчает!

Змей у стрельца бутылку выхватил и в пасть тут же кинул. Крякнул, дух перевёл.

– Кажись, и впрямь полегчало. Только мало твоего лекарства!

Скрепя сердце, отдал Иван и вторую бутылку.

– Потерпи чуток, я больше принесу! – выкрикнул торопливо и бежать по тропке кинулся.

Дракон ему путь не преградил – как раз песню запевал.

Спел змей одну песню, другую, и вновь ему взгрустнулось. Двух бутылок лекарства народного маловато, на эдакую-то громадину! Когда глядь – на пригорочке третья блестит! Иван ли её оставил или в сокровищах купеческих была, в сторонке завалялась, не примеченная сразу? Раздумывать змей не стал – залпом выхлебал.

Бутылку Иван нарочно оставил. Но не вино заморское в ней было и не водица ключевая, а зелье любовное.

Почуял дракон сразу: слабеет горе, отступает. Кровь бежит быстрее, жар по телу разносит, сердце колотится, но мысли о неверной ни одной, даже лица её не вспомнить. Оглядывает змей горы, деревья, камни на дороге с не испытанным доселе беспокойством – словно ждёт дорогого гостя и проглядеть боится. Бродит в жилах зелье любовное, да влюбиться не в кого – никого живого рядом!

Уже среди ночи, тщетно вздремнуть пытаясь, заслышал дракон голоса с дороги, выполз путникам навстречу – а тут царевна! И Иван, что из терема её выкрал, за спиной девицы маячит, но стрельца дракон уже потом разглядел, иначе конфуз бы приключился.

От любви спасенья нет… окромя новой любви…

Что дальше было? Привела царевна змея в стольный град за собой – укрощённого, ручного, разве что не на поводке. Добрые люди и сам царь сперва перепугались, потом дивились, а вскоре пообвыкли. Поселился змей на площади перед теремом. Как царевну завидит – глаза загораются, речи цветистые с языка летят, в другое же время тихий и мирный, никому обиды не чинит, даже на коней зариться перестал.

Дорога через перевал вновь открылась, купцы по весне на торг заспешили. Только теперь гости не просто через царство проезжали, а в стольном граде задерживались – на живого дракона вблизи поглядеть. Царь быстро смекнул за погляд по десять монет брать и разбогател пуще прежнего. Приданое за дочерью несметное пообещал, слетелись женихи, как осы на мёд, – да отказала всем царевна. Так замуж и не вышла, но со змием до конца дней дружила: по головушке гладила, тайные думы доверяла, угощение ему носила.

Дракон её на спине катал и в предгорья подышать свежим воздухом возил – любила царевна там цветы дивные собирать. Змей тоже не женился, а умер вскоре после царской дочери, хоть и не старился, зелье бессмертия исправно выпивая.

Выходит, истинная любовь была? Кто знает, кто знает…

А Иван-стрелец женился на девице, что приглянулась, да не суждено им было в достатке и покое век прожить. Месяц после свадьбы минул, когда царь Ивана в измене государству обвинил и выгнал из страны с позором. Поговаривали люди, что не мог герой, страну от змея спасший, Родину предать – скорей уж государь десяти тысяч рублей пожалел.

Самому пригодится.

Молодая жена пошла за Иваном на чужбину – и впрямь любила молодца, а не жалованье стрелецкое. По гроб ему верна была, невзгоды скитаний делила. И зелье ни при чём здесь оказалось: для себя Иван ни капли не приберёг, всё на Горыныча истратил.

Выходит, всё же любовь? Кто знает, кто знает.