Читать книгу Огненный ключ - Татьяна Томах - Страница 3

– Улица профессора Попова, – сказал водитель, – следующая остановка…

– Пойдем, – спохватилась мама и дернула Серафиму за руку, – нам выходить.

Они едва успели выскочить. Троллейбус, хлопнув дверьми, пополз дальше, а Серафима удивленно покосилась на маму. Та была непохожа сама на себя. Задумчивая, даже рассеянная, с мечтательной улыбкой она оглядывалась вокруг. Такой мама бывала иногда во время работы, когда погружалась в какой-нибудь перевод, который ей особенно нравился. А на улице, в транспорте, а тем более – в новых городах – мама всегда была собрана и сосредоточенна.

– Я тебе сейчас покажу Ботанический сад, – сказала мама. – Знаешь, его заложили еще в восемнадцатом веке. А потом он едва не погиб. В блокаду его разбомбили, от оранжерей остались одни осколки, многие растения погибли – в основном не от бомб, конечно, а от холода. Люди сами умирали. Такое жуткое время было, Светлячок. Голод, холод, бомбежки. Никому не было дела до тропических цветов. Но люди все равно пытались их спасти. Небольшие растения забирали в свои квартиры, остальные – перенесли в единственную целую оранжерею и грели ее кострами. Дома промерзали насквозь, люди умирали от холода и голода, но они спасали не себя, а растения. И спасли. Сад выжил. Его хотели закрыть уже потом, после войны. И опять его сумели отстоять. Это чудесное место, Светлячок. Зеленый оазис в центре города. Я его очень любила, – мама мечтательно улыбнулась. – Сначала я приходила сюда с бабушкой. Потом – сама. Там хорошо дышится и думается, мысли и чувства приходят в порядок. У меня там есть любимые деревья, я тебя с ними познакомлю.

Серафима удивилась – как это можно познакомить с деревьями? Но покосилась на мамину улыбку и пока не стала спрашивать.

***

Ботанический сад и правда, оказался интересным. Улицы с высокими домами, шумные машины, грязь, пыль и плохой воздух – и вдруг, за коваными воротами, начинается совершенно другой мир. Зелень и тишина, петляющие между елок и каких-то диковинных сосен дорожки, хрупкие купола оранжерей…

Мамин знакомый дуб стоял возле небольшой протоки, заросшей камышами и ирисами. Через протоку был перекинут совершенно сказочный горбатый мостик.

Мама, улыбаясь, подошла к дубу, положила ладонь на ствол с бугристой темной корой. Как будто и, правда, здоровалась.

Серафима тоже подошла ближе, осторожно потрогала жесткий резной лист. Спросила:

– Как это можно познакомить с деревом?

– Понимаешь, Светлячок, – сказала мама, – вот ты чувствуешь и понимаешь животных, да? А я так же чувствую растения. Они, видишь ли, тоже живые. Только им еще хуже приходится в нашем, человеческом мире. Животные еще могут как-то протестовать и защищаться. А цветы, деревья … они даже убежать от нас не могут. Только умереть, если уж совсем невыносимо. Или расти и цвести, если им хорошо. И да, они умеют чувствовать, радоваться или огорчаться. И любить, и помнить. Как люди. И даже лучше, чем многие люди.

Мама вздохнула, отвела ладонь и посмотрела наверх, где в бледной синеве осеннего неба покачивались от ветра дубовые листочки на могучих ветвях.

– Ты мне никогда не говорила… – растерянно пробормотала Серафима, – и ты не говорила, что веришь мне насчет зверей! Остальные считают, что я все выдумываю, а ты… оказывается, ты тоже умеешь понимать, только цветы!

– Ну, – мама весело хмыкнула, – не такая уж это хитрость. Все могли бы понимать животных или цветы, если бы только захотели. Хотя бы приблизительно. Штука в том, что людям это обычно не особенно надо. Они и друг друга-то не всегда понимают. Кстати, я тебе никогда не говорила, что ты выдумываешь. Я тебе верю, Светлячок.

– А почему… почему у нас никогда не было цветов? Они ведь тебе нравятся, я всегда знала, что ты их любишь…

– Например, потому, что цветы нельзя перевозить через границу. Совершенно глупый закон, да.

Мама отступила от своего знакомого дерева, присела на лавочку напротив и похлопала по ней рукой, приглашая Серафиму присоединиться.

– Ветер, птицы, семена летают себе, не зная границ. И земля у нас всех одна, – продолжила мама, – а люди эту землю разделили заборами и колючей проволокой и придумали правила одно нелепей другого, кому можно перейти из одной загородки в другую, а кому – нельзя. И что можно с собой взять, а что нельзя. И если вдруг у тебя есть любимый цветок, или оставляй его тут в чьих-нибудь чужих и хорошо, если добрых руках, или уж оставайся сам на одном месте навсегда.

– А собаку? – тут же спросила Серафима. – Собаку ведь можно через границу?

– Можно, хотя и непросто, особенно с некоторыми границами.

– Тогда почему…

– Потому что мы с тобой путешествуем налегке.

– Хотя бы маленькую? Совсем-совсем малюсенькую?

– Серафима, – строго сказала мама, – мы уже сто раз говорили с тобой насчет собак. Я знаю, что ты хочешь, но у нас с тобой такая жизнь, что собаку нельзя. И даже птичку или рыбку.

«А почему у нас такая жизнь? И когда она станет не такая, а какая-нибудь другая? – хотела было спросить огорченная Серафима. Но посмотрела на мамино лицо – и не стала. Потому что знала, что ничем такие вопросы не закончатся. Мама никогда на них не отвечает, и ничего не объясняет. Как будто Серафима дура. Или слишком маленькая, чтобы понять. Или как будто это такая тайна, которую мама не хочет никому раскрывать. Или не может.

А на обратном пути Серафима вдруг разглядела название проспекта, на котором они ждали транспорт до дома.

– Каменностровский? – удивленно спросила она. – Это ведь… Тот самый?

Мама развернулась, крепко взяла Серафиму за плечо. Ее взгляд стал встревоженным и строгим, улыбка исчезла.

– Даже не думай, – сказала она. – Помнишь, о чем мы договаривались?

– Никогда не проверять этот адрес из любопытства, – пробурчала Серафима и снова покосилась на табличку с названием проспекта. Нужный дом должен быть где-то совсем недалеко. Может приехать сюда как-нибудь потом, посмотреть хотя бы одним глазком? Что плохого, если просто пройти мимо?…

– Серафима! – строго позвала мама, заглядывая в глаза и, кажется, читая все мысли девочки. – Ты хорошо помнишь?

Серафима вздохнула и послушно договорила:

– Я могу пойти по этому адресу только тогда, когда возникнет необходимость. Только в крайнем случае. Ма, и как я узнаю, что возник этот самый случай?

– Очень надеюсь, что он не возникнет, – сказала мама и так посмотрела на Серафиму, что расспрашивать дальше не захотелось.

– Ма, ну я правда не пойду туда из любопытства, – сказала Серафима, смутившись под требовательным взглядом мамы. – Я ведь обещала.

– Я знаю, – мама, наконец, улыбнулась, легонько обняла Серафиму за плечи, – я тебе верю, Светлячок. И ты мне верь, ладно? Так надо. Я знаю, что тебе хочется посмотреть, что там. Особенно теперь, когда мы тоже живем в этом городе. И взрослый бы не утерпел, а детям еще сложнее справиться с любопытством. Но я верю, что могу на тебя положиться. Если ты нарушишь обещание, очень подведешь не только меня, но и… еще одного человека.

– Я не нарушу!

– Конечно, – мамина рука расслабилась на плече Серафимы. – Я тебе верю.

Серафима и правда не собиралась нарушать обещание. Она не хотела врать маме или подводить ее. Но если немного недоговаривать – это ведь не врать?… К тому же мама, например, постоянно не договаривает и ничего не объясняет. Хотя Серафима уже достаточно взрослая, чтобы понять все, что угодно.

Она обойдется без этого адреса. Но все равно разгадает тайну, которую мама от нее скрывает. Потому что теперь у нее есть Ключ.

***

Вечером у нее все валилось из рук. Сначала Серафима уронила ложку, потом едва не насыпала заварку в вазочку с клубничным вареньем, а после этого чуть не облилась чаем.

Мама наблюдала за ней, задумчиво изогнув бровь. Потом спросила:

– Что, волнуешься перед новой школой?

– Угм-ум, – невнятно ответила Серафима, быстро надкусила блинчик, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего, обожгла язык, зашипела, торопливо глотнула чая и закашлялась.

– Ну что ты, – мама встала, обошла стол, обняла Серафиму за плечи. – Не грусти, Светлячок. Это просто новый учебный год. Просто новый класс. Ничего особенного, да? Ты найдешь там новых друзей, и все будет хорошо.

– Угу, – вздохнула Серафима. Врать маме было непривычно, неловко и даже противно. Ладно, пусть не врать, а только недоговаривать, но… Особенно когда мама вот так ласково гладила ее по голове и называла «Светлячок». Как в детстве, когда Серафима была совсем маленькая и ей иногда снились страшные сны, от которых она плакала. Тогда мама садилась рядом, вот так же гладила дочь по голове, и говорила: «тихо-тихо, Светлячок, не бойся темноты, я с тобой.» И темнота, и мрачные тени, и клочья страшных снов, которые выползали из нее и пугали маленькую Серафиму – все отступало перед маминым мягким голосом и прохладными руками, гладившими горячий лоб девочки.

То есть, у Серафимы и раньше была одна тайна от мамы, но не такая уж страшная. По крайней мере, по мнению Серафимы. Просто она кое-что маме не рассказывала. А теперь появилась Тайна. Даже две – если считать предстоящую Ночь рождения.

Побег из дома вряд ли можно считать незначительным нарушением правил. Серафима уже была готова от всего отказаться – но деваться было некуда. Во-вторых, она уже дала обещание Оксанке, и та обидится, если с Ночью рождения ничего не выйдет. Хотя Ксанке можно было бы и объяснить, если что – сказать, что все сорвалось, потому что мама все узнала и пресекла. Но главное – было «во-первых». А во-первых, Серафиме нужен был совет Ксанки.

Оксанке она позвонила из ванной. Включив предварительно душ посильнее.

– Ух ты, – обрадовалась подруга, – привет! Вы уже приехали? А чего шумит? Дрель? Ремонт что ли делаете?

– Это не дрель, а вода, – ответила Серафима.

– Вас соседи что ли заливают? – изумилась Ксанка. – Ничего себе громко. Прямо водопад. Тебя там спасать не надо? У нас лодка надувная есть.

– Не водопад и не соседи. Я тебе просто из душа звоню.

– А зачем?

– Это такой прием шпионский, – объяснила Серафима. – Вода шумит, и снаружи не слышно, что я говорю.

– Мне тебя тоже не слышно, – заметила Ксанка. – Почти.

– Ну, у этого способа есть свои недостатки, – Серафима смутилась и немного прикрутила воду.

– Ты где это вычитала? В романе про шпионов? Интересный? Как называется? Дашь почитать?

– Неинтересный. И не про шпионов. Муть какая-то реалистическая. Про любовь. То есть про нелюбовь.

– Это как? – удивилась Ксанка.

– Ну, один дядька разлюбил свою жену и начал ей изменять. А может, не совсем разлюбил, потому что он все время переживал. Все пять страниц, пока я читала. А потом мне надоело, и дальше я не знаю, что.

– Чего-чего он пережевывал? Страницы? – переспросила Ксанка. Наверное, она плохо расслышала сквозь шум воды. Но неожиданно получилось очень точно – потому что в той книжке действительно очень долго пережевывалось одно и то же.

– Да нет. Мысли он разные пережевывал. Я тебе потом расскажу, если захочешь.

– Не, не хочу. Я уже поняла, что муть. Мысли еще жеваные – фу. А шпионские способы тут при чем?

– А, так это дядька от жены прятался в душе, когда любовнице звонил. Чтоб не слышно было. Я правда не поняла, зачем это все надо. Чего он просто к ней не ушел. Он же вроде взрослый. Это дети не могут сами из дома уходить, даже если очень хочется. А если вырос – иди куда хочешь. Вот если я от мамы в душе прячусь, это еще нормально, а когда взрослый дядька от жены – это как-то тупо. Взрослые иногда такие придурки!

– Да мальчишки вообще придурки, – мрачно заметила вдруг Ксанка, – и взрослые тоже. Я вот, например, замуж никогда не выйду.

– Правда? – удивилась Серафима. В последний раз когда они обсуждали эту тему, Ксанка собиралась замуж за Леголаса из «Властелина колец«. Ну, разумеется, когда вырастет. Интересно, как ее успел разочаровать Леголас за такое короткое время, учитывая, что с Ксанкой он лично был незнаком?

– Это ты от мамы сейчас в душе прячешься? – спросила Ксанка, – значит, она тебя не отпускает ко мне на День рождения?

– Не отпускает, – соврала Серафима. На самом деле, она не спрашивала. Просто заранее знала, что мама не отпустит. Еще и разозлится, что Серафима несмотря на запрет, до сих пор общается с Ксанкой. Лучше пусть мама не знает.

– Но я приду, – поспешно добавила Серафима.

– Правда? – обрадовалась Ксанка.

– Только не на День рождения, а на ночь рождения.

– Как это?

– Ну я приду к тебе уже поздно вечером. И можем еще раз отметить твой день рождения только уже ночью. А чего, новый год можно, а чем хуже день рождения? Он тоже раз в году.

– А классная идея, – одобрила Ксанка. – Целых два раза праздновать день рождения! То есть, ночь. В общем, какая разница? Я попрошу бабушку второй торт испечь.

– Да не надо, куда нам на двоих целый торт…

– Надо-надо, знаешь, какие бабушка торты делает? По специальному секретному рецепту. Со сметанным кремом, какао и орехами, обалдеть, как вкусно. Все, решено, торт точно будет. Так что обязательно приходи!

Серафима конечно пообещала, что придет. Но намекать Ксанке на предстоящий серьезный разговор не стала. Вдруг душ все-таки не достаточная защита их разговора? Мало ли кто может это услышать…

Насчет новой школы Серафима конечно тоже немного волновалась. Хотя она уже почти привыкла, что каждый год – новая школа. Но вообще, это здорово надоело. Жаль, что с мамой лучше на эту тему не заговаривать. Все равно ни о чем не договоришься. Она даже объяснять ничего не хочет. Отделывается дурацкими отговорками, что ей по работе надо часто переезжать. Серафима раньше в них верила, пока была маленькая. А теперь она не такая дура, чтобы не догадаться – это и правда, просто отговорки. Зачем переводчику текстов переезжать? При современных технологиях с такой работой, как у мамы, можно вообще жить в каком-нибудь глухом месте, например, в Индии. Или в сибирской тайге. Главное, чтобы там был интернет, чтобы мама могла переписываться с заказчиками и отправлять им работу. Лучше всего, конечно, на тропическом острове, чтобы всегда теплое море, фрукты – и никакой школы поблизости. В конце концов, можно ведь учиться как-то дистанционно, если надо. Но на такое мама точно не пойдет. В прошлом году Серафима было заикнулась на эту тему – нельзя ли обойтись каким-нибудь обучением он-лайн, а не тащиться опять в новую школу. Ну и конечно, ничего хорошего не получилось. Во-первых, мама устроила форменный допрос, почему это Серафиме не хочется идти в школу. А во-вторых, сказала, что ни о каком отшельничестве и речи быть не может, особенно сейчас. В таком возрасте нужно общение со сверстниками. Хорошенькое общение – если всех этих сверстников через год уже больше никогда не увидишь. То есть, некоторых сверстников лучше бы с самого начала не видеть – потому что всегда, всегда, в каждой школе и каждом классе находятся какие-нибудь уроды, от общения с которыми никакого удовольствия. И это – мягко говоря. Особенно они почему-то любят доставать новеньких. Мама говорит, что это совершенно нормально, и что, мол, так всегда – это естественный процесс встраивания в иерархическую структуру незнакомого коллектива. Что такое иерархическая структура, мама еще давно объяснила на примере картинки древнеегипетского общества. Это когда сверху – фараон, потом всякие приближенные, которых он попирает ногами, а внизу, совсем меленькие, как букашки – рабы в очень скромных передничках вместо одежды. Вот уж спасибочки, очень хочется встраиваться в такую структуру. Чтоб тебя кто-то ногами попирал. К тому же, фараон в школьном обществе – обычно какой-нибудь придурок. Или местный хулиган с бандой шестерок, или самый воображала, сынок или дочка богатеньких родителей. А вокруг этого фараона, как и положено по этой самой структуре, вьется толпа придворных и прочих подпевал. И они с удовольствием всей толпой начинают пинать каждого новенького, опасаясь, что он кого-то из них вытеснит с выгодного придворного или подпевального места. В общем, нормальные люди от такой структуры держатся подальше. Но пока ты докажешь всем подпевалам, что они тебе сто лет не нужны вместе со своей иерархией и дурацким фараоном, и пока разберешься, где тут нормальные люди, с которыми можно дружить – тут обычно год и заканчивается. И снова-здорово – начинай все сначала на новом месте. Но маме это объяснять бесполезно. Она считает, что Серафиме это полезно. Учиться встраиваться в иерархии разных обществ, и быстро определять в них нормальных людей. Маме, конечно хорошо так рассуждать. Ей-то никуда встраиваться не нужно. Сидит себе спокойно дома, переводит китайских поэтов, которые, кстати, уже двести лет, как вымерли – то есть, с их стороны претензий никаких точно не будет. А издатели и так друг с другом за маму дерутся – столько языков, сколько она, наверное больше никто не знает. И так хорошо художественные тексты никто не умеет переводить. Тем более – поэтические. Серафима подглядывала несколько раз восторженные отзывы о маминой работе. Ее постоянно зовут в штат разных издательств, а она не соглашается. Не хочет, наверное, встраиваться в эту самую иерархию.