Читать книгу Огненный ключ - Татьяна Томах - Страница 6

Дорога вынырнула из леса и свернула к поселку. Мама сбросила скорость. Серафима взволнованно оглядывалась, рассматривая дома. Среди новых, больших и роскошных, за высокими заборами, попадались иногда деревянные дачки, старые и будто полинявшие. Интересно, какой бабушкин? И главное, какая она будет сама, бабушка? Неужели, правда, сумасшедшая? Тогда понятно, почему мама ничего раньше про нее не рассказывала…

Дом оказался старым. Но очень красивым. Двухэтажный, с двумя башенками, колоннами у входа, балконом и застекленной террасой. Возле стеклянных дверей лежал огромный белый пес. Заметив гостей, он басовито гавкнул и оглянулся назад. Как будто сказал: Эй, тут пришли. И неторопливо, с ленцой, поднялся навстречу посетителям.

Мама откинула щеколду на калитке и зашагала к дому. Гигантский пес, подслеповато щурясь и нюхая воздух, шел ей навстречу. В глотке у него клокотало басовитое угрожающее рычание, в оскаленной пасти блестели огромные клыки. Он был похож на белого медведя, разбуженного неосторожными охотниками.

– Эй, мам, – растерянно позвала Серафима.

– Привет, Рональд, – сказала мама, бесстрашно протянула руку и потрепала вздыбленный мохнатый загривок. Ей даже не пришлось для этого нагибаться – холка собаки оказалась на уровне маминой талии. Выражение морды у пса стало растерянным, он даже чуть присел от неожиданности на задние лапы. Потом неуверенно вильнул хвостом, принюхался, ткнулся черным кожаным носом в мамину руку, и его пушистый хвост заметался, как пропеллер.

– Надо же, он тебя узнал, – оказалось, что из дома вышла хозяйка, и внимательно наблюдает за происходящим.

Бабушка? – удивилась Серафима. – Это – моя бабушка?

Дама в черном – длинное, старинного фасона, платье, узкая юбка, рукава-фонарики, белое кружево на груди, яркая янтарная брошь, широкополая шляпка. Опиралась дама на красивую резную трость и была совершенно не похожа на бабушку. Скорее, на какую-нибудь герцогиню.

– А вам бы хотелось, чтобы он меня сожрал, Елизавета Павловна? – спросила у нее мама, продолжая гладить довольного пса. Ее голос был насмешливым и холодным.

– Не знаю, ест ли он людей, – в тон ей ответила дама, – обычно чужаки замечают его издалека и не суются на участок, как к себе домой.

– Если мы не вовремя, можем уехать, – с энтузиазмом предложила мама и легонько оттолкнула пса, который теперь облизывал ей руки.

– Ничуть, – величественно ответила дама, и, тяжело опираясь на трость, спустилась с крыльца. – У меня как раз свободный день. И кекс свежий, как раз пригодится к чаю. Не выбрасывать же его.

Она перевела взгляд на Серафиму и, наконец, улыбнулась. Хотя улыбка и получилась чуть снисходительной, но по-крайней мере, величественное лицо немного оживилось.

– Здравствуй, дитя. Ты подросла, хотя и не так сильно, как можно было ожидать. Такие стрижки э… под мальчика сейчас модны, или у вас нет денег на приличного парикмахера? У меня есть хороший мастер, и я могла бы порекомендовать…

– Спасибо, – очень вежливо ответила мама, но по ее лицу было видно, что она злится. – Мы не нуждаемся.

– Нам с мамой нравятся такие прически, – сказала Серафима, – это удобно.

Может, мама права, – подумала она, – и не нужно было сюда приезжать? Вообще-то она немного обиделась, что ее назвали коротышкой. Серафима действительно, была невысокой, но ведь необязательно об этом заявлять вот так, в первую минуту знакомства? Не говоря про то, что невежливо критиковать прически, особенно когда твоего мнения не спрашивают.

– Удобно? – удивилась «бабушка». И добавила с насмешливой улыбкой, переводя внимательный взгляд с мамы на Серафиму: – Это, безусловно аргумент.

Она это специально – поняла Серафима. Злит маму. Зачем?

– Мам, а нам уже не пора домой? – спросила она беззаботным голосом. – Мне еще к школе готовиться, помнишь?

– Может и пора, – отозвалась мама, задумчиво глядя на Елизавету Павловну.

– Что вы, дорогие мои, – воскликнула та. – Вы ведь только приехали! Давайте, хотя бы выпьем чаю. Ольга, – повернулась она к маме, – будь добра, сервируй стол в гостиной. Сервиз возьми английский, с верхней полки буфета. Все на прежних местах, если ты помнишь. Кекс в холодильнике.

Мама задумалась, поглаживая Рональда по лобастой голове. Тот жмурился и умильно заглядывал ей в лицо. Бабушка-герцогиня ждала, стиснув в руке трость. На пальцах огнями горели перстни.

– Хорошо, – наконец, сказала мама, – чаю выпьем. Раз приехали. Серафима, пойдем, поможешь мне.

– Надеюсь, ты справишься сама. А девочка, – рука Елизаветы Павловны вцепилась в локоть Серафимы, – девочка поможет нарезать мне цветов для букета. Руки трясутся, – тихо добавила она, отводя взгляд в сторону, – боюсь отрезать себе пальцы вместо цветов. А хочется, чтобы в доме пахло осенними астрами. Как раньше, – совсем тихо сказала она.

– Конечно, – почему-то смущенно ответила мама. – Серафима, помоги.

– Пойдем, дитя, – прежним надменным тоном провозгласила Елизавета Павловна. – Возьми-ка вот эту корзинку и ножницы. Да нет, другую. – И, опираясь на плечо Серафимы, «бабушка» потащила ее по дорожке вдоль дома. Руки у нее ни капельки не тряслись, все она наврала.

Рональд растерянно потоптался на месте, глядя то на маму, но на хозяйку, и все-таки, пошел следом за Елизаветой Павловной.

Серафима обернулась к маме и сделала отчаянное лицо. Та пожала плечами – мол, что делать, потерпи немного.

– Смотри под ноги, дитя, – сварливо одернула свою проводницу Елизавета Павловна, – не то мы обе свернем ноги на этих камнях.

– А вы бы не надевали каблуки, раз такие камни, – сказала Серафима. – Или у вас тут так модно?

– А вот в наше время молодежь не хамила старшим, – проворчала Елизавета Павловна и почему-то с улыбкой покосилась на девочку.

Серафима хмуро промолчала, даже не собираясь извиняться. Склочная «бабушка» надоела ей за несколько минут знакомства хуже редьки.

Дорожка огибала дом, потом заворачивалась петлей вокруг густого малинника, колючие ветки которого так и норовили цапнуть то за лицо, то за одежду, то за неудобную корзинку. За малинником начинался цветник. Елизавета Павловна остановилась.

– А вот и астры, – сказала она. И обернулась. Позади, в доме, хлопнула дверь. Елизавета Павловна вдруг притянула к себе Серафиму, улыбнулась, и сказала совсем другим голосом – живым и теплым:

– Я очень рада видеть тебя, девочка.

Серафима изумленно уставилась на нее, хлопая глазами.

– Извини, что я была грубой. Твоя мама не позволила бы мне поговорить с тобой, если бы увидела, что я тебе понравилась.

– Что? Почему? – растерянно спросила Серафима.

– Она вообще не хотела, чтобы ты виделась со мной. Чтобы я рассказала тебе… Вот, возьми, – Елизавета Павловна протянула руку, и из ее пальцев в ладонь Серафимы перетекла тонкая блестящая цепочка с какой-то подвеской. Серафима собралась рассмотреть, что это, но «бабушка» торопливо сжала ее ладонь. – Спрячь, – сказала она, – не нужно, чтобы твоя мама видела, что я тебе это дала.

Поколебавшись, Серафима положила цепочку в карман и спросила:

– Что это? И зачем мне?

– Ключ, – ответила Елизавета Павловна.

– Разве там ключ? – Серафима попыталась изучить маленькую подвеску на ощупь.

– Андрей сказал, что это ключ от твоего наследства. И что ты сможешь им его открыть.

– Что открыть?

Если там был ключ, то очень странный. Вроде какой-то завиток. Серафима осторожно вытащила его и посмотрела, прикрывая ладонью. Точно, золотой завиток, никакой не ключ.

– Спрячь, – повторила Елизавета Павловна. – Я покажу тебе, что. Приезжай еще раз. Без своей матери. Ты уже взрослая, доедешь на электричке. Я тебя встречу. Вот, возьми телефон, – она протянула сложенный листок бумажки. – Твоя мать не позволит мне отдать это тебе. Андрей сказал…

– Андрей – это ваш сын? – спросила Серафима.

– Да.

– А он… где?

– Он умер, деточка. Твоя мать не рассказала тебе даже это?

Серафима покачала головой. У Елизаветы Павловны было очень грустное лицо.

– Твоя мама ушла от него… от нас… когда тебе было три года. Он не смог ее забыть. Очень тосковал. Он очень ранимый… был очень ранимый. Творческий, впечатлительный человек. Он был художник. Этого твоя мать тебе тоже не говорила? Вообще ничего не говорила, ни про него, ни про меня, да? Он умер через два года после того, как она ушла.

– А вы… вы действительно моя бабушка?

– Нет, деточка. Не совсем. Но мне будет приятно, если ты будешь называть меня так.

– Что значит – не совсем?

– Ты была совсем маленькой, когда вас встретил Андрей. Он вам помог. Спас. Твоя мама тогда была в трудной ситуации, и он помог. Вы стали нашей семьей, жили в этом доме. До тех пор, пока твоя мама не решила оставить нас. После смерти Андрея мой муж тоже прожил недолго. Я теперь одна. С Рональдом, – слабо улыбнулась она, протягивая руку псу, который, услышав свое имя, завилял хвостом и подошел ближе. – Ты ведь еще навестишь нас, деточка, да? Я буду рада. Конечно, я отдам тебе то, что оставил Андрей. Но и потом… ты ведь будешь иногда приезжать ко мне… просто так?

Она была теперь совсем другая. Не надменная и капризная. А печальная и очень одинокая.

– Да, конечно, – растерянно пробормотала Серафима. Ей было неловко. Стыдно. За себя. И за маму. Получается, мама повела себя как какое-то чудовище. Почему? А теперь она, наверное, не хочет, чтобы Серафима обо всем узнала – поэтому запрещает ей видеться с бабушкой.

– Конечно, бабушка, – неловко добавила она.

Елизавета Павловна улыбнулась. Кажется, ей понравилось.

– Давай– ка нарежем этих дурацких астр, – предложила она. – И побольше. Возьмешь букет с собой на память.

За чаем мама и бабушка, как будто сговорившись, очень вежливо беседовали о всякой ерунде, вроде погоды и способов обрезки роз. Уж маме, которая отродясь не занималась никаким садоводством, на это было точно наплевать.

А в воздухе висело такое напряжение, хоть ножом режь. Серафима нервничала, ожидая, когда они снова начнут ругаться, гладила Рональда по мохнатому загривку и озиралась вокруг. Комната была интересная. Не дача, а какой-то музей. Камин, бронзовые подсвечники, расписные вазы, картины на стенах. Приглядевшись к той, что висела у окна, Серафима ахнула.

– Это же Рональд! – воскликнула она.

Пес, услышав свое имя, задрал голову и вопросительно взглянул на Серафиму. На картине на скамеечке среди цветов сидела женщина в светлом платье, а возле ее ног лежал огромный белый пес.

– И это же вы, только… только… – Серафима запнулась.

– Только молодая? – насмешливо подсказала бабушка.

– Другая. И платье – другое, – смутившись, пробормотала Серафима. Дело, конечно, было не в платье. И даже не в том, что женщина на картине была молодой. Главное было в том, что она улыбалась. И казалось счастливой. Но бабушка, наверное, и сама это понимала. Когда она посмотрела на картину, ее лицо стало грустным. Как и голос.

– Многое тогда было другим, – с горечью сказала она. – До того, как мой сын встретил твою маму.

– Мне жаль, что так все получилось. Я не хотела, – тихо сказала мама.

– После того, как ты бросила его, он оставил живопись, – Елизавета Павловна смотрела на картину, ее голос дрожал. – Ничто ему было не в радость. Жизнь и радость ушли из нашего дома.

– Я не хотела… – повторила мама, но Елизавета Павловна ее не слышала.

– Ты отняла у меня сына. Но и у дочери своей ты отняла семью, которая у нее могла бы быть.

Елизавета Павловна замолчала, не отводя глаз от портрета, на котором она была молода и счастлива. Ее глаза блестели от слез.

Рональд поднялся и подошел к своей хозяйке, положил голову ей на колени и вздохнул. Елизавета Павловна опустила руку ему на загривок, ее пальцы утонули в густой шерсти.

– Пожалуй, мы пойдем, – негромко сказала мама, поднимаясь из-за стола.

– Да, приятно было повидаться, – равнодушным голосом ответила Елизавета Павловна, не поворачивая головы.

Серафима замешкалась и оглянулась на пороге. Елизавета Павловна посмотрела на нее и улыбнулась, чуть склонив голову. Будто напоминая о своем приглашении.

На обратном пути Серафима сидела, сгорбившись и молча глядя на дорогу. Мама тоже молчала. За окном мелькали разномастные дома. В одном дворе дети играли в мяч, в другом – возились с собакой, еще в одном – семья пила чай в уютной беседке. В основном, правда, жизнь дачников была скрыта высокими заборами, но Серафиме хотелось верить в то, что она и там такая же счастливая и безмятежная, как на подсморенных картинках. Но она знала, что в одном доме, который оставался все дальше и дальше, сидит одинокая старая женщина и плачет, глядя на старую картину. А рядом с ней грустит старый пес, который пытается, но никак не может утешить свою хозяйку. Потому что даже самая лучшая, самая преданная собака не защитит тебя от прошлого.

Дорога нырнула в лес. Мама остановила машину. Пару минут сидела, положив руки на руль. Потом повернулась к Серафиме.

– Все было не так, – сказала она. – Не так, как она говорит.

– А как? – тихо спросила Серафима. Она была не уверена, что хочет услышать ответ. Потому что она чувствовала, что Елизавета Павловна не врала.

– Когда Андрей встретил нас, я … была больна, – мама запнулась, – точнее, ранена. То есть… на самом деле я почти умирала. Ты была совсем маленькая, два с половиной месяца. И я знала, что если умру, ты тоже погибнешь. Только поэтому у меня хватило сил выжить.

Серафима смотрела на маму, округлив глаза. Раньше она ничего такого не рассказывала.

– Те шрамы на боку, из-за которых ты всегда надеваешь закрытые купальники… – неуверенно начала Серафима.

– Да, – ответила мама. – Да, это было тогда. Андрей меня спас. Нас с тобой.

– Спас – в смысле отбил от каких-нибудь бандитов? – предположила Серафима. «Которые нас чуть не убили, – хотела продолжить она. – За что?» Но промолчала, опасаясь спугнуть мамину откровенность.

– Нет. Нет, – мама улыбнулась. – Хотя он бы мог. Я думаю. Он нас подобрал. Привел к себе домой. Напоил, накормил, вызвал врача. Предложил крышу над головой. Для этого иногда требуется куда больше сил и мужества, чем для спасения от бандитов, – мама опять улыбнулась. – Пустить в свой дом и в свою жизнь незнакомую женщину с ребенком. А потом – предложить ей этот дом и самого себя в придачу – навсегда.

– Он предложил тебе выйти замуж? – уточнила Серафима. – Но ты отказалась?

Мама вздохнула. Отвела взгляд.

– Сначала я подумала, что мы сможем остаться. Что тебе там будет хорошо. Но я ошиблась.

Мама замолчала. Серафима хотела спросить у нее, почему, но не решалась. А вдруг она спохватится, что и так уже рассказала слишком много, и больше ничего не скажет. Мама, задумавшись, продолжала молчать, и Серафима все-таки спросила:

– Потому что ты не могла забыть папу? Моего настоящего папу?

– Поэтому тоже, – помедлив, согласилась мама.

– Ты говорила, что он умер? – Серафима затаила дыхание. Мама никогда об этом не рассказывала. Стоило только начать ее расспрашивать – сейчас же прекращала разговор или уводила его в сторону. А может… может потому, что на самом деле папа не умер? Или что это точно не известно, но тогда тоже есть пусть малюсенькая, но вероятность…

– Да, – ответила мама. Как отрезала.

– Его убили те, кто гнался за тобой… за нами?

– Кто тебе сказал, что за нами кто-то гнался?

– Ну, ты же была ранена…

– Это неважно, – отмахнулась мама. – Не относится к делу. Мы уехали от Андрея, потому что оставаться было неправильно. Он был в опасности из-за нас. И вся его семья. Я не могла так отплатить ему за добро и помощь. И, кстати, Елизавета Павловна хотела, чтобы мы уехали. Она немало постаралась для этого. Сейчас возможно она об этом забыла. Или не хочет вспоминать. Мы ей не нравились. Я ей не нравилась. И она хотела, чтобы мы уехали. Конечно, никто не знал, как это потом обернется. Она этого не хотела. И я тоже. Просто… не все последствия наших поступков можно предсказать. Понимаешь, Светлячок, некоторые вещи происходят сами по себе. Если бы знать заранее, что все будет именно так, тогда…

– Ты сказала, что он был в опасности из-за нас. Значит, за нами кто-то продолжает гоняться? Значит, этот кто-то нас может найти? – взволнованно спросила Серафима.

– Никто нас не найдет, – сердито сказала мама. – Не придумывай.

Она завела машину и снова вырулила на дорогу. И до самого дома больше не говорила ни о чем.

***

– Так-так, – прищурившись, сказала Ксанка. – Значит, за вами все-таки кто-то охотится?

– Я тебе про это и говорю, – подтвердила Серафима.

– «Он был в опасности из-за нас», – задумчиво процитировала Ксанка, – вот поэтому вы все время меняете города и страны. Чтобы вас не нашли. Вопрос – кто?

– Мафия? Или какая-то разведка? Может, мой папа был разведчик? Или какой-нибудь агент? Может, он потерял память, и теперь поэтому не может нас найти? Помнишь, как в идентификации Борна?

Ксанка хмыкнула.

– Тут нестыковочка, – заметила она, постукивая карандашом по блокноту.

– Какая?

– Твоя мама явно что-то знает насчет этого. Предположим, за вами охотится какая-нибудь разведка или мафия. В первую очередь надо что?

– Что?

– Сменить внешность, – Ксанка начала забирать пальцы, – потом документы, потом переехать себе в какое-нибудь тихое место и там замаскироваться под обывателей. Все бывшие агенты и разведчики так делают, вон, любое кино посмотри.

– Так в кино их там и раскрывают от такой маскировки.

– Ну знаешь, то что вы делаете, тоже ни в какие ворота. Мечетесь по всему миру, на виду у всех. Внешность не меняете. Документы тоже.

– Не меняем, – подтвердила Серафима.

– Вот. Так не маскируются. Вас бы уже давно раскололи и нашли, за столько лет-то. И, главное, есть еще пункт два.

– Какой-какой пункт?

– Два.

– И что в этом пункте?

– Твое образование.

– Нормальное у меня образование, – пожала плечами Серафима.

– Фехтование? – спросила Ксанка. – Верховая езда? Музыка… но это ладно… хотя, если бы твоя мама была всерьез озадачена преследованием какой-нибудь мафии, она бы тебя чему учила? И, кстати, вместе с тобой бы и сама тренировалась. Не фехтованию, а стрельбе из пистолета. Не верховой езде, а экстремальному вождению на мотоцикле или машине.

– Кстати, – сказала Серафима, – мне мама всегда дает с собой перцовый баллончик. Говорит, что хорошо помогает от собак и вообще разных опасных зверей. А собаки меня не трогают, я тебе говорила, что я с ними умею договариваться? А какие другие опасные звери в городе?

– Ну, перцовый баллончик – это несерьезно, – Ксанка сморщила нос. – Вот если бы она тебя учила, например, каратэ…Или может, шифрование какое. Или способы подделки документов.

– Ксанка! – прервала Серафима фантазии подруги. – Мы-то с мамой не шпионы какие-нибудь. Зачем нам шифрование?

– Ну, мало ли. А вот музыка тут вообще лишняя. В общем, так. Либо за вами все-таки никто не охотится. Либо просто твоя мама уверена, что не охотится. Либо вас преследуют какие-нибудь мушкетеры или…правда, эльфы…

– Эльфы, которые боятся перцовых баллончиков, – хихикнула Серафима. – Зачем бы им это? Чтобы я их поразила своими уникальными музыкальными способностями?

– Ну, я не знаю, – Ксанка, кажется, немного обиделась за насмешку над своими аналитическими способностями. – Зачем – это уже второй вопрос. Кстати, а что там был за ключ?

– Который мне отдала бабушка? Вот, смотри, я как раз хотела тебе показать.

Серафима вынула из кармана цепочку с подвеской и протянула ее Ксанке. Та внимательно посмотрела, пощупала, повертела в руках и задумчиво сказала:

– Мда.

Собственно, больше тут нечего было сказать.

На ладони Серафимы лежала маленькая золотая подвеска в форме скрипичного ключа. Как таким ключом можно было бы открыть какое-то наследство, было совершенно непонятно.

– Твоя…э… то есть, та Елизавета Павловна не могла чего-нибудь перепутать?

– Понятия не имею. Я ее сама впервые видела.

– Так. Ладно, надо посмотреть, что там за наследство. Пока это, похоже, единственная ниточка. И может, твоя бабушка еще что-то расскажет.

– А поехали к ней вместе? – предложила Серафима.

– Давай, – тут же согласилась Ксанка.

– Ура! – обрадовалась Серафима. – Здорово, что ты согласилась. Мне знаешь, как-то было страшновато туда ехать одной.

– Для того и нужны подруги, – глубокомысленно заметила Ксанка, – чтобы всякие страшные вещи делать вместе. Тогда эти вещи получаются совсем не такие страшные, примерно вполовину не-страшнее.

– А всякие интересные вещи получаются в два раза интереснее.

– Точно! – согласилась Ксанка. – вот такая здесь арифметика. Теорема дружбы.

– Аксиома, – поправила ее Серафима, и они засмеялись. Задремавшая было Герда проснулась и вскочила, виляя хвостом, чтобы принять участие в веселье.

– А ты чего радуешься? – строго сказала ей Ксанка. – Тебя мы с собой не возьмем. Там такой Роланд… Рональд? В общем, белый медведь. Он тебя еще сьест. Или ты его. В общем, будут жертвы, а у нас мирное посольство. Поняла?

Герда состроила умильную морду, видимо, уверяя окружающих, что она самая мирная собака, и завиляла хвостом сильнее.

– Даже не думай, – сказала ей Ксанка. И повернулась к подруге: – Когда едем? Завтра? То есть, сегодня?

– Нет, – с сожалением отказалась Серафима. – Я завтра, то есть, сегодня не могу. Последний день перед школой. Как я объясню маме, куда я поехала?

– У, как у тебя строго…

– И потом мы с ней идем записываться в местную секцию по верховой езде. А послезавтра уже школа…

– Да, в первый день прогуливать нехорошо, – согласилась Ксанка. – Тогда после-послезавтра?

– А во второй можно? – удивилась Серафима.

– Не волнуйся. Я тебе напишу записку.

– Какую?

– Ну как бы от твоей мамы. Например, что у тебя болит горло. Вряд ли твои учителя уже знают ее почерк?

– Вряд ли, – согласилась Серафима.

– Вот, и для этого тоже нужны подруги. Чтобы когда надо написать тебе чего-нибудь не твоим почерком.

– Ладно, давай попробуем во вторник, – согласилась Серафима. Ей не очень нравилась идея насчет прогулов, и тем более – поддельной записки. Но с другой стороны, затягивать поездку к бабушке тоже не хотелось. – Ой, – она взглянула на часы. – Мне, кажется, пора. Надо успеть доехать до дома до утренней пробежки. Иначе мама меня убьет…

– Пойдем, мы с Гердой тебя проводим. – сказала Ксанка.