Читать книгу Огненный ключ - Татьяна Томах - Страница 7

Неожиданно это получился очень хороший день. Может, быть, самый лучший в жизни Серафимы. Во-первых, он начался с Ксанкиной Ночи рождения. Во-вторых, Серафима успела домой вовремя, до того, как мама пришла ее будить. Но самое главное и самое чудесное событие этого дня, оказывается, было еще впереди.

Конюшня, в которую они пришли с мамой, находилась на дальнем краю парка. Она была приземистой и небольшой, всего на восемь денников, один из которых был занят под хозяйственные нужды – ведра, вилы, мешки с фуражом. Очень скромная, но опрятная. Но почему-то она с первого взгляда Серафиме не понравилась.

Рыжая лошадка, привязанная перед конюшней, выглядела ухоженной – упитанные начищенные бока блестели под солнцем, как шелк.

Серафима не могла понять, в чем дело. Она любила лошадей, и ей нравилось знакомиться с конюшнями и их обитателями, гладить бархатные носы, протягивать на руке угощение, чувствовать, как аккуратно теплые шершавые губы собирают с ладони крошки сухариков. Лошади были удивительными – такие большие, сильные звери, но добрые, доверчивые и снисходительные к людям. Встречался, конечно, и у них скверный характер и вредные привычки – но куда реже, чем у людей. Конечно же, Серафима мечтала о своей лошади, с которой можно было подружиться и не расставаться. Но понимала, что это мечта совершенно утопическая – если уж даже на собаку, даже совсем маленькую, мама не соглашалась.

Но с этой конюшней что-то было не так. Серафиму даже замутило, когда они с мамой шагнули внутрь. Захотелось немедленно развернуться и уйти. Нет, даже убежать. Может, она просто что-то не то съела за завтраком и, например, отравилась? Серафима запнулась о порог и схватилась за дверь, чтобы не упасть.

– Светлячок? – тихо спросила мама, встревожено поворачиваясь к ней.

Наталья Евгеньевна, тренер, с которой мама договорилась сперва посмотреть лошадок, тоже удивленно обернулась.

– Я что-то немного… – пробормотала Серафима, с трудом преодолевая тошноту. Давай уйдем – хотела сказать она, но дурнота накатила удушливой волной, и Серафима не смогла произнести ни слова. Сначала она ничего не видела, глаза привыкали к полумраку после яркого солнца снаружи. Потом увидела головы лошадей, выглядывающих поверх загородок, и с любопытством разглядывающих посетителей. Гнедая с белым носом, рыжая со звездочкой во лбу, вороная… Из дальнего денника на Серафиму взглянули очень красивые и печальные глаза, и такой тоской и отчаянием плеснуло из этого взгляда, что Серафима пошатнулась. И поняла, что это оно. То, из-за чего ей было так худо. Потому что этой лошади было очень-очень плохо. Как завороженная, как будто кто-то дернул ее за руку и потащил, Серафима пошла к дальнему деннику.

– Девочка, стой, куда! – окликнула ее Наталья Евгеньевна.

– Серафима! – позвала мама.

Но Серафима их не слышала. Она шла на отчаянный зов коня.

Он стоял в темном углу, понурив голову. Высокий и тощий, он был похож на скелет, обтянутый кожей. Ребра выпирали, нечищеная шкура была тусклой и пыльной, в спутанном хвосте застрял репейник. Когда Серафима взялась за дверцу денника, он вскинул голову, в тоскливых глазах мелькнула надежда – и опять пропала.

– Стой, стой, – Наталья Евгеньевна оторвала руки Серафимы от дверцы. – Куда! К нему нельзя.

– Что с ним? – тихо спросила мама. Она обняла Серафиму за плечи, притянула к себе, и растерянно смотрела на больного коня.

– Да дикарь это, – Наталья Евгеньевна огорченно махнула рукой. – Приблудный. Вы только теперь не думайте, что это мы его так довели, он просто не ест почти ничего, и никого к себе не подпускает. Даже почистить себя не дает.

– Как – приблудный? – удивленно спросила мама. – Вроде не котенок. Тут что, лошади бродячие есть? Или дикие?

– Люди тут дикие есть, – сердито пробурчала Наталья Евгеньевна. – Хозяин у него умер. Внезапно, вроде инфаркт. А наследникам не до коня, они дом с машиной делят. Вот конь где-то у них там стоял некормленый и под дождем, таким тощим и грязным уже к нам привели, к забору привязали и сказали – у вас тут конюшня, вот и забирайте, а нам не нужно. И ушли, не здрасте, ни до свидания. А конь от людей шарахается, никого к себе не подпускает. Ветеринара к нему приглашали, так сначала он от ветеринара отбивался, а потом – наоборот. Спасибо, у нас доктор хороший, возился тут с ним столько времени.

– И что? – спросила мама.

– Ну, врач говорит, в целом здорова лошадка. Откормить только надо. А как его откормишь, когда он почти не ест? Жалко, конечно, парня. Только непонятно, что с ним делать. Возиться тут с ним некому, у нас прокат, а не санаторий. А куда его, такого дикого, в прокат, даже если откормить и отмыть получится? В общем, хозяйке нашей вся эта история не нравится, понятно. Она думает его продать, но опять же, куда его такого продашь? И документов нет. Хотя экстерьер хороший, и породу видно, текинская кровь тут точно есть, шея смотрите какая, и голова…

– Текинская? – спросила Серафима. Она высвободилась из маминых рук и опять подошла к деннику, только теперь пока не пыталась его открыть. Ее тянуло к коню, как магнитом.

– Ахалтекинская, – пояснила мама, переводя внимательный взгляд с дочери на лошадь. – Помнишь, я тебе рассказывала?

– Это такая древняя порода, в которой лошади привязываются к одному хозяину и слушаются только его?

– Именно так, – подтвердила мама.

– Точно, – сказала Наталья Евгеньевна, – текинские – они все с вывертом. Обидчивые, да капризные. Морока с ними.

– А ему кто-нибудь сказал, что его хозяин умер? – спросила Серафима.

В глазах коня была тоска. Одиночество. И обида.

– Что? – удивилась Наталья Евгеньевна.

– Что хозяин умер, – повторила Серафима. – А не бросил его?

– А ты поговори с ним, – вдруг предложила мама.

Теперь удивилась Серафима. И растеряно посмотрела на маму. Вместе с Натальей Евгеньевной, которая тоже, кажется, изумилась от такого предложения.

А мама спросила:

– Как его зовут?

– Мишка, – ответила Наталья Евгеньевна. – Михаль. Или Рихаль? Или Рихаляс… что-то такое с вывертом. Эти наследники, вроде сами точно не знали.

– Михаль… Рихаляс…Рих-аль-ас… аль-асвад, – задумчиво забормотала мама какую-то абракадабру: – рих-аль-асвад…

Конь вскинул голову и посмотрел на маму.

– Ар-рих аль-Асвад! – громко сказала она, и вдруг конь коротко жалобно заржал, мотнув головой. И шагнул вперед.

– Точно! – обрадовалась мама. – Вот тебе и имя, Светлячок.

– Ну, вы даете, – растерянно пробормотала Наталья Евгеньевна, – это что, какое-то колдовство?

– Это арабский язык, – ответила мама. Усмехнулась. – И магия языковых курсов при восточном факультете. Попробуй, Светлячок. Имя он узнал, думаю, и тебя послушает.

– Что вы собираетесь… – Наталья Евгеньевна нахмурилась.

– Пожалуйста, позвольте ей попробовать, – сказала мама, и придержала тренера за локоть. – Хуже-то все равно не будет, да?

Серафима уже открыла денник и скользнула внутрь. Конь настороженно смотрел на нее, раздув ноздри. Голова у него была красивая, будто вырезанная из камня четкими совершенными линиями, блестящие глаза – по-человечески умные и внимательные. Кроме тоски и отчаяния в них теперь было любопытство.

– Ар-рих аль-Асвад, – позвала Серафима, стараясь точно копировать мамину интонацию. «Ха» – еле слышное, почти придыхание, ударение на последний слог. Мама говорила, как важно в чужих языках произношение, и как иногда одна буква меняет весь смысл слова. Наверное, произнесла она правильно, потому что конь вздрогнул и шагнул ей навстречу. И неуверенно потянулся к ее руке. Он был настороженный и напряженный, как пружина. Готовый в любую секунду отшатнуться – от любого неверного слова или жеста. Серафима чувствовала его напряжение. И недоверие. И боль.

Очень осторожно, почти невесомым прикосновением, она тронула кончиками пальцев его шею. И вдруг будто искра проскочила между ее пальцами и шелковистой лошадиной шерстью. Конь вздрогнул, его глаза вдруг оказались совсем близко, и Серафима покачнулась, словно проваливаясь в черноту его взгляда. На нее обрушились его чувства – тоска, отчаяние, боль. Не слабым отголоском, как раньше, а в несколько раз сильнее. Как будто она вдруг сама очутилась в темноте и страхе, в незнакомом месте, и не было больше добрых рук и голоса, которые приносили тепло и любовь. Он ушел, ушел, тот единственный, от которого был свет и покой. Осталась темнота, дождь и холод, промораживающий до костей. Чужие злые руки и голоса, приносящие боль. Безвкусная ненужная еда. Ожидание, долгое и выматывающее, и надежда, что тот, единственный, вернется, и вместе с ним вернется жизнь. Ожидание тянулось, надежды и сил оставалось все меньше, с ними уходил последний свет, и темнота подступала все ближе, накатывала черным ледяным приливом, заливалась в глаза и ноздри, так, что уже было трудно дышать…

– Прочь, – сказала ей Серафима. Уверенно положила ладонь на шею коня, и позвала его, как раньше звал хозяин: – Ар-рих аль-Асвад. Иди ко мне. Не умирай. Живи. Я пришла за тобой.

Ладонь, которой она касалась коня, стала горячей. Тепло будто потекло от пальцев Серафимы к лошадиной шее. Тепло и жизнь. Ар-рих аль-Асвад вздрогнул. Серафима ухватила в кулак короткую гриву и повела его за собой. Из черноты – на свет. И он послушно пошел следом, подстраиваясь под ее шаг.

– Я с тобой, – говорила ему Серафима, – Я не позволю никому тебя обидеть. Больше никто не оставит тебя под дождем. Никто не ударит тебя. Теперь все будет хорошо.

– Опасно давать слишком много обещаний.

Серафима вздрогнула и будто проснулась, оглядываясь вокруг. Она стояла возле двери денника, держа за гриву Ар-рих аль-Асвада. Получается, они прошли всего пару шагов, а казалось – что шли очень долго, по какой-то длинной дороге, которая вела из черноты к свету.

– Почему опасно? – спросила Серафима, растерянно озираясь.

– Потому что потом придется их выполнять, – объяснила мама. – А если не выполнишь хотя бы одно, тебе перестанут верить. И главное даже не то, что перестанет верить тот, кому ты давала обещания. Самое опасное в том, что ты сама перестанешь себе верить, Светлячок.

Голос у мамы был грустным. Серафиме захотелось спросить – какие обещания ты не сумела выполнить? Но она промолчала. Просто взяла из маминых рук несколько сухариков и протянула Ар-рих аль-Асваду.

– Не возьмет, – сказала Наталья Евгеньевна. Но голос у нее был неуверенный, а лицо – растерянное. Как будто она вместе с Серафимой прошла несколько километров по черной невидимой дороге – и опять оказалась на прежнем месте.

Конь склонил гибкую шею и очень аккуратно собрал с ладони Серафимы все сухарики до последней крошки. И посмотрел вопросительно.

– Овес, – почему-то шепотом подсказала Наталья Евгеньевна. – Овса ему дай. Сейчас.

Она протянула через дверь денника ведро, на четверть заполненное зерном.

Ар-рих аль-Асвад не обратил никакого внимания на овес, он внимательно смотрел на Серафиму. И только тогда, когда она зачерпнула пригоршню зерна, потянулся к ее ладоням. И так же аккуратно, по зернышку, собрал с ее рук овес. Серафима зачерпнула еще горсть. И так скормила ему все, что было.

– Тьфу, – сказала Наталья Евгеньевна. – Вот я и говорю, что они все с вывертом. Текинцы эти.

Забрала у Серафимы опустевшее ведро и ушла, сердито звякая ручкой.

– Держи-ка, – сказала мама, протягивая щетку со скребницей. – Закрепим успех. А я пока пойду с ней поговорю.

Конь стоял неподвижно, не возражая против чистки, только иногда поворачивал голову и смотрел на Серафиму. Из-под грязи и пыли постепенно показывалась черная блестящая шерсть.

– Да ты вороной, – сказала Серафима, наглаживая щеткой узкую спину, – и какой красивый. А кто бы подумал.

– И правда красивый, – подтвердила мама, заглядывая в денник.

Ар-рих аль-Асвад прижал уши и настороженно покосился на нее.

– Свои, – сказала ему Серафима и легонько хлопнула по крупу, – не напрягайся.

А потом повернулась к маме. Странное чувство, которое будто потащило ее сюда, к чужой лошади, и заставило сделать что-то непонятное – вывести коня из темноты, где он заблудился? – отступило, растаяло. Остался Ар-рих аль-Асвад, самый чудесный, самый лучший – но чужой конь в чужой конюшне. И как бы Серафима не хотела, она не могла взять его за гриву и вывести отсюда, как вывела из темноты.

– Что с ним теперь будет, мам? – тихо спросила она. Хотелось расплакаться, потому что Серафима не представляла, как сможет уйти отсюда и опять оставить Ар-рих аль-Асвада одного. И, возможно, больше его не увидеть. Опасно давать слишком много обещаний – сказала мама. А Серафима уже наговорила их целую тучу, и, кажется, не сможет выполнить ни одного. Может, по крайней мере, получится уговорить Наталью Евгеньевну, чтобы приходить сюда хотя бы какое-то время, пока…пока они не найдут нового хозяина для Ар-рих аль-Асвада?

– Зависит от тебя, – вдруг сказала мама.

– Как? Что? – изумилась Серафима.

– Он теперь твой.

– Как?! – голос Серафимы сорвался. – Как это может быть? Это правда? Правда, мам!?

– Юридически, – сказала мама, – он будет мой, поскольку ты несовершеннолетняя. Но мы с тобой договариваемся, что за него отвечаешь ты.

– Я буду… я буду отвечать!

– Надеюсь, ты понимаешь, что это не игрушка, а серьезная ответственность. Если окажется, что ты не сможешь справиться, мне придется найти ему какого-нибудь другого, более ответственного хозяина.

– Я буду ответственная! – перебила ее Серафима. – Я буду самая ответственная!

– Хорошо, – мама улыбнулась, – потому, что он уже потерял одного хозяина, и видишь, как ему было тяжело. Ахалтекинцы очень привязываются к человеку, в этом смысле они похожи скорее на собак, чем на лошадей. Поэтому, если теперь ты его бросишь…

– Я не брошу!

– Хорошо. Думаю, ты помнишь, что я говорила насчет обещаний. А теперь, раз ты коневладелица, тебе и денник отбивать. Тут, похоже, давно не убирались, твой питомец никого близко не подпускает.

«У меня есть лошадь», – думала Серафима, со счастливой улыбкой сгребая опилки, – «И самая замечательная, самая лучшая лошадь на свете! И никто у меня ее не отберет. Потому что он теперь мой». Серафима вспомнила, как иногда привязывалась к лошадкам в других конюшнях в тех городах и странах, где они жили с мамой. И как было больно потом с ними расставаться. Даже не так, как с друзьями, приятелями или одноклассниками. Потому что с друзьями, если захочется, можно переписываться, несмотря на мамин запрет. И даже когда-нибудь потом можно встретиться. Например, как с Ксанкой. А с лошадями или знакомыми собаками расстаешься навсегда. С ними не поговоришь по телефону и не напишешь письмо…

«А как же, – испугалась Серафима, – как же будет, когда мы отсюда уедем? Да нет, наверное, мы что-то придумаем. Возьмем его с собой? Лошадей ведь перевозят, например, на какие-нибудь соревнования в разные города или страны? Мама не стала бы говорить, что он мой, если бы собиралась потом его здесь оставить. Может, она считает, что я точно не справлюсь? Я ей докажу, что справлюсь!» И Серафима принялась с удвоенной энергией чистить пол в деннике.

Замечтавшись, она чуть не сшибла тачкой с опилками какую-то девчонку на выходе из конюшни. Девчонка взвизгнула, отскочила в сторону и врезалась в дверь.

– Ой, извини, – сказала Серафима.

– Дура криворукая, куда прешь со своим навозом! – заорала девчонка.

– Да я тебя даже не задела, – за «дуру» Серафима обиделась. В конце концов, она же не специально. И извинилась. И, в общем, это девчонка тоже на нее налетела.

– Ты мне испортила одежду, идиотка! – продолжала разоряться девчонка, с остервенением отряхивая пятно на белых лосинах. Блузка у нее тоже была белая, курточка и блестящие начищенные сапоги – черные, как и шлем на белобрысых волосах. Девчонка была как с картинки о жизни миллионеров – того эпизода, где дочь этого самого миллионера решила прокатиться верхом.

– Вообще-то, это ты сама в дверь врезалась, – заметила Серафима. Комментарий по поводу того, что нечего переться в конюшню в белых штанах, она решила придержать. И так эта белобрысая какая-то бешеная. Ладно, может она тут к каким-то соревнованиям готовится?

– Ты мне еще хамить будешь? – возмутилась белобрысая.

– Ты чего тут, Маришка? – в конюшню заглянула другая девчонка, видимо, подруга первой. Одета она была, к счастью, попроще, без белых штанов.

– Да вот, воспитываю персонал, – заявила белобрысая Маришка, презрительно кривя губы, – совсем охамели. Надо рассказать хозяйке, как они себя ведут, она эту нахалку живо выпнет отсюда.

– Ладно, – сказала Серафима, которой уже это все надоело, – вы тут обсудите, что кому рассказать, а мне некогда.

И она покатила тачку дальше.

– Да ты понимаешь, что если я на тебя пожалуюсь… – заорала белобрысая.

– В следующий раз надень белое пальто, – посоветовала ей Серафима, не оглядываясь, – очень концептуально будешь выглядеть в этих интерьерах.

Собеседница замычала что-то нечленораздельное, видимо подыскивая подходящий ответ. А может, она не знала, что такое «концептуально» или «интерьер». Или до нее все еще доходит насчет пальто. Правильно мама говорит, что если тебе нахамили – не огрызайся в ответ, так ты опускаешься на уровень хама, а беседа скатывается на уровень базарной ругани. Скажи что-нибудь вежливое и еще лучше, с юмором – тогда оскорбивший тебя либо будет вынужден подхватить заданный тобой тон, и вы оба получите удовольствие от умной беседы, либо вы останетесь каждый при своем – и просто разойдетесь в разные стороны.

Серафима не стала дожидаться, пока белобрысая поддержит умную беседу, и свернула со своей тачкой за угол.

Когда она возвращалась обратно, белобрысая с подругой уже усаживалась на заднее сиденье белой роскошной машины, которая смотрелась рядом с облезлым зданием конюшни странно и нелепо. Наверное, поехали стирать штаны. Серафима пожала плечами – и сразу же выкинула из головы скандалистку вместе с ее белыми штанами и машиной.

Наталья Евгеньевна разрешила выпустить Ар-рих аль-Асвада в леваду – с условием, что Серафима потом отведет коня в денник. Его раньше не выпускали, потому что боялись не поймать. А ему ведь надо двигаться.

Серафима стояла возле загородки и смотрела на Ар-рих аль-Асвада. Тонконогий и худой, с длинной гибкой шеей, он будто не по песку шел, а по облакам. Сперва он шагал осторожно, оглядываясь и раздувая ноздри, потом мотнул головой, посмотрел на Серафиму и полетел вдоль ограды размашистой легкой рысью, едва касаясь земли.

– Какой он, какой он… – восхищенно пробормотала Серафима. – Правда, ма?

– Да, – ответила та. – Слишком тощий, конечно, но думаю, это поправимо. Хорошо, что я уже договорилась насчет цены. До того, как ты его почистила и выпустила побегать.

– Разве они раньше не видели? – удивилась Серафима.

– Понимаешь, – задумчиво сказала мама, – за скверным характером часто теряется самая красивая внешность. Это всех касается, не только лошадей.

Точно – подумала Серафима, вдруг вспомнив белобрысую скандалистку. Вроде и симпатичная, и одета шикарно, но как рот открыла – превратилась в какую-то уродку со злобным лицом.

– С ним, конечно, все не совсем так, – продолжала мама, – Ахалтекинцы – особая порода. Ей пять тысяч лет. И все это время их выращивали не так, как обычных лошадей. Хозяин привязывал жеребенка рядом со своей юртой и воспитывал его, как своего ребенка, отдавал ему лучшую еду, кормил с рук. Он не слугу себе растил, а друга, соратника, спутника на всю жизнь. О любви и преданности этих коней сохранилось много красивых легенд. Но, видишь, ли, настоящая дружба может быть только взаимной. Эти лошади не прощают предательства, оскорблений, грубости. Даже невнимание сильно ранит их. Твой Ар-рих аль-Асвад потерял хозяина. Потом его бросили одного, забыли. Потом привели сюда и тут обошлись довольно грубо, пытаясь заставить слушаться. Но что подходит для других лошадей, не годится для текинцев. Тебе он поверил. Если ты будешь внимательна и добра с ним, возможно, он станет твоим другом. Постарайся больше не обидеть его.

– Я буду… – горячо пообещала Серафима – и запнулась под внимательным взглядом мамы. – Я помню, что ты мне говорила про обещания. Что если не сдержать своего слова, можно разувериться в самом себе. Но…мам, если я вообще никогда не буду никому ничего обещать – как я узнаю, могу я вообще себе верить или нет?

Мама хмыкнула. Потом улыбнулась и вдруг погладила Серафиму по плечу.

– А ты выросла, Светлячок.

Серафима улыбнулась ей в ответ. И спросила:

– Мам, а что это значит? Его имя? Ну, Ар-рих аль-Асвад?

– Черный ветер, – ответила мама.

– Ух ты, как красиво. Ему идет!

– Так и должно быть. Настоящее имя должно подходить тому, кто его носит.

– Ар-рих аль-Асвад! – громко сказала Серафима.

Конь, услышав свое имя, развернулся и подбежал к Серафиме.

– Тебя зовут Черный Ветер, знаешь?

Ар-рих аль-Асвад недоверчиво фыркнул в протянутую ладонь и мотнул головой. Будто засмеялся.

– А знаешь, что это означает? – спросила мама.

– А что может означать черный ветер кроме черного ветра? – удивилась Серафима.

– Черный ветер, – голос мамы стал чуть напряженным, как и взгляд, устремленный на Ар-рих аль-Асвада, – это ветер, который приносит бурю. Грозовое, черное небо. И молнии.

***

Дома вечером Серафима все-таки решилась спросить у мамы – а что будет, когда они соберутся уезжать? Ведь соберутся?

– Не знаю, Светлячок, – ответила мама. – Посмотрим, как все будет складываться.

И помолчав, добавила:

– Я бы сама не хотела отсюда уезжать. Я люблю этот город. Может, уедем, но недалеко. Или задержимся. Давай пока не будем загадывать, – мама улыбнулась, – мы ведь только приехали.

Засыпать в этот замечательный день было жалко. С хорошими днями всегда так. Потому что как только заснешь, он сразу и закончится. А завтра еще неизвестно что будет. Но бороться со сном после ночи рождения и такого длинного дня было совершенно невозможно. И на этот раз Серафима засыпала с улыбкой. Она была абсолютно, полностью счастлива. Во-первых, случилось совершенно невероятное и невозможное – у нее неожиданно появилась лошадь. И не просто какая-то лошадь, хотя и этого было бы довольно для счастья – а самая лучшая. Не только красивая, но умная, и особенная, которая сможет стать настоящим другом. Во-вторых – или это во-первых? – была Ксанка, самая лучшая подруга, почти сестра. А в третьих, мама сказала, что может, они не будут отсюда уезжать. Значит, не нужно будет расставаться с Ксанкой, Гердой, Черным Ветром. И, тогда, может быть, у Серафимы появится настоящий дом.

И сейчас ей совершенно не хотелось разгадывать какие-то тайны – потому что она была абсолютно счастлива – и не хотела ничего менять.