Читать книгу Счастье в ладошке… Роман - Верона Шумилова - Страница 5

ПОЗОВИ! Я ВЕРНУСЬ!!

Оглавление

Руки… Её руки!.. Горин знал, что нежнее и ласковее рук, чем у Наташи, нет ни у одной женщины! Тонкие, нервные, с длинными пальцами, они поражали своей необычностью и, казалось, улавливали любой внезапный звук, шорох и интонацию чужого голоса. Не на её лице, а именно на руках будто застыли все сложности её нелегкой жизни. И Горину захотелось, как делал он прежде, снова взять их в свои сильные ладони и слегка, не сжимая, коснуться губами, но вместо этого он лишь спросил, подавляя своё неуемное желание снова иметь в своих руках эти нежные и ласковые Наташины руки:

– Так всё же как твои дела? Пишешь?

Наталья, запутавшись в своих тревожных мыслях, появившихся так внезапно и в таком хлопотливом месте, неожиданно вздрогнула, и ее пушистые ресницы взлетели крыльями вверх:

– Немного. Отвлекаюсь от домашней суеты. Иногда стихами живу, ибо, знаешь… – и она не закончила свою потаённую мысль.

– Не скромничай! Верю, что есть успехи. Не может их не быть! – уверенно произнес Горин, зная наверняка, что Наталья Николаевна в поэзии заняла свою высокую нишу.

– Совсем небольшие, – опять поскромничала Наташа. – Что-то получается, что-то нет.

– Ну давай, Ёжик, выкладывай! Ты же умеешь тронуть сердце и заиграть на душевных струнах, чтобы они запели или, наоборот, зарыдали. Что не так?

Наталья смутилась и, заправив вьющуюся прядь волос под шапочку, ответила:

– Ты, Вадим, как всегда, преувеличиваешь мои успехи и при случае возводишь меня на пьедестал, где места уже давно заняты другими. Давно и напрочь!

– К сожалению, не всегда по заслугам, а по знакомству да по деньгам. Факт! Тебя-то тащить некому… – Горин разглядывал снова лицо женщины, родной и такой любимой, но никогда не принадлежавшей ему. – Что-то новое написала? Не заставляй нервничать!

– Если хочешь, зайдем в вокзал, и я тебе кое-что прошепчу.

Через несколько минут они уже стояли в углу вестибюля, в стороне от не прекращающегося людского водоворота. Горин торопил её, зная, что она пишет звонко и тревожно. И он взмолился:

– Ну, хоть несколько строчек! Тех, что берут за душу и не отпускают неделями. А лучше прошепчи мне на ухо что-то из нового… – И Горин тут же ощутил у своего лица, как это было раньше, шелест её горячих губ, которые выдыхали ему в ухо умопомрачительные строчки неудержимой и страстной любви. Сердце его волновалось. – Что-то новое есть? Есть же!

– Конечно. – Наташа метнула глаза вниз, словно уронила их, и некоторое время медлила. На её лице, наконец-то, появился румянец, так украшавший её смуглое утонченное лицо. Она была восхитительна! Этого Горин не заметить не мог.

– Ёжик, не тяни! – торопил он её, а про себя думал: – Стихи… Её стихи непревзойденные! Их так ему не хватало за последние два года.

– Но… но… – пыталась она оправдаться. – Не место здесь для поэзии. Если бы… – и её мысли снова увели их, двоих, в отдельную полутемную комнату, где они смогли бы принадлежать друг другу до глубины счастливого отчаянья, до самого дна тех чувств, где всё выгорает и где всё испепеляется и сжигается…

– А ты тихонько. Я всё услышу.

И зашелестел её незабываемый, её необыкновенный голос, и её пухлые губы произносили слова, которые, точно стрела, попадали Горину в самое сердце.

Живу —по-прежнему одна,

В душе так холодно, тоскливо…

О, знал бы ты, как сиротливо

Я пью печаль свою до дна!

Глаза Горина повлажнели, а до него доносились строчки безысходной правды:

Увижу вновь твой блеск очей

И утону в них шаловливо…

Живу той радостью счастливой

Среди тоскующих свечей…

Горину показалось, что он задохнулся от этих правдивых строчек, вылетавших из слегка вздрагивающих уст такой любимой и желанной женщины. Взять бы её сейчас на руки и унести в красивый край, где нет лжи и ненависти, предательства и душевной тревоги. А до него доносился её ангельский голос:

А мне любить – себя дарить

Тебе до капельки, до донца,

Не помня, что-то говорить,

И восторгаться и поить

Напитком жаждущего солнца…

Горин взял её руку, поднес к губам и почувствовал, как она дернулась, пытаясь освободиться. Это чувство было для него не ново: эту дрожь он знал и раньше. Он знал её до глубины души.

Какое-то время он молчал. Всё вокруг кружилось, вертелось, жужжало, а он думал: «Какой же я негодяй! Не мог без неё – и не взял… Любил её одну – и оставил… И она любила его, как любят первый и последний раз… Я это знал, видел… И всё-таки уехал…»

«Та же и не та, – продолжал он думать с горечью, узнавая и не узнавая её. – Что-то всё же изменилось, что-то тонкое и неуловимое. Два года разлуки и молчания не прошли даром…»

Он, Горин, это чувствовал.

Зал монотонно гудел. Все вокруг суетились, двигались, спешили, толкались и, не уступая друг другу, громко выражали свое недовольство.

– Спасибо, Наташка! – Вадим Сергеевич обратился к ней по-старому, как он любил называть её еще там, в их маленьком городке, где все знали друг друга. Он выпустил её худенькую руку и спешно искал глазами её глаза, чтобы в них прочитать её сегодняшние мысли и чувства, чтобы выудить из них то, что два года назад цвело в них: бери, черпай пригоршнями, наслаждайся их глубиной и преданностью, но они были непроницаемы. Они были другими!..

Горин был подавлен. Он испугался этого отчуждения и не мог в это поверить.

– А из новых стихов прочитай что-нибудь, – еле он выдавил из себя, будто его горло стянули обручем, и он вот-вот задохнется. Горин со вздохом втянул в себя спертый вокзальный воздух.

– Из новых? – Наталья задумалась лишь на мгновенье, подняла голову и словно стрельнула возбужденными глазами в его беспокойные, пытающиеся спрятаться глаза.

И снова её шепот возбуждал его готовое разрыдаться сердце:

В этой жизни тревог и смятенья,

Среди горечи многих потерь

Не суди за моё не прощенье,

За не смятую нами постель.

Я была несговорчиво нежной…

Я любила…

Ты помнишь те дни?..

– Наташка, хватит! – прозвучал, как выстрел, громкий голос Горина над её головой. – Не береди душу!..

Сжав до боли пальцы, Наталья смотрела куда-то вдаль и думала, что именно сейчас решается какой-то очень важный вопрос в их жизни: жизни Вадима и её, Наташиной, ибо до этой встречи этот вопрос, недосказанный, недопетый, незавершенный, всё еще жил в их судьбе.

– Не надо! Потом… – Горин не знал, что еще сказать Наталье Гавриловой, которая занимала всё еще много места в его жизни. – Я всегда восхищался тобой в этом плане. И не только в этом… Поздравляю! Ты выходишь на недосягаемую орбиту, где нет места мне. И я очень рад за тебя!

– Нет у меня никаких орбит, уверяю тебя. Пишу и пишу! Без строчки каждый день – уже не могу…

В её бархатном голосе, в манере держать себя, в движениях и во всём её облике, знакомом до привычного, Вадим Сергеевич вдруг уловил что-то новое, ему не известное, и ревность шевельнулась в нем. Много лет он растил её (так всегда считал про себя) из девчонки, пускай смышленой, тонкой и одаренной, нот всё-таки деревенской, лепил женщину, которая манерами, умом и интеллектом выделялась среди других, пользуясь уважением и привлекая к себе внимание. Всё, что было в ней, даже её чистая, правильная речь, умение красиво и со вкусом одеваться – всё это он считал результатом своей многолетней работы.

И вдруг её это спокойствие, чего он раньше не выделял, её глаза… Что это? Кто-то другой, а, может, она сама за эти два года придала законченную форму самородку, которому в свое время Горин не придал особого значения? И мелькнуло в голове смутное, не четно выраженное, но означавшее, примерно, следующее: «Это и есть сущность её натуры! Она – талант, причем, милостью божьей. И всё тут сказано: ни отнять, ни прибавить!»

– Вадим! А как ты живешь? – услышал её приятный голос. – Диссертацию закончил?

– Да, Наташка! Всё уже позади, – успокаивался он, подавляя внутреннее свое возбуждение. – За неё, увы, жизнью и счастьем расплатился. Понял это давно.

– Человек увеличивает свое счастье в той мере, в какой он доставляет его другим. Время, чтобы быть счастливым, никогда не проходит. Даже в зрелые годы.

– Кто на что способен, – уклончиво ответил Горин, понимая, на что намекнула Наталья Николаевна. – Да и особого времени не было, чтобы все годы размышлять о счастье. Жизнь втянула меня в свой водоворот, как в омут, выжала все соки и выбросила на берег. Хорошо еще, что не утонул в ее мутных волнах. – Я еще о счастье… Всё то, что мы называем счастьем, и то, что называем несчастьем, одинаково полезно нам, если мы смотрим на то и другое, как на испытание. Не всякие испытания оставляют на сердце шрамы. Но есть такие испытания, что… что раны от них не заживают никогда.

Наталья Николаевна, не зная о чем он говорит, вздрогнула всем телом, но не проронила ни одного слова.

Горин, к сожалению, не знал, сколько шрамов осталось за прошлые годы жизни на сердце Натальи Николаевны. Не знал и не ведал… А они всё ещё жили и кровоточили…

Счастье в ладошке… Роман

Подняться наверх