Читать книгу Жизнь от А до Я Севы Емельянова (Емели). Детство и юность. Книга 1 - Виктор Иванович Свешников - Страница 4

Вот этот и несколько других эпизодов, заставили её поверить в то, что я говорю правду. Но, при случае, вспоминая о них, всегда удивлялась. А вот время появления моего младшего брата не сохранилось в памяти. Это было в тысяча девятьсот пятидесятом году. И каким он был в детстве, плохо помню. Но врезалось в память то, что он не ел желтки варёных яиц, говорил, что там "живут тивяки" (червяки). И, действительно, наверное, мало кто осознаёт себя с такого возраста. Конечно, память моя эпизодическая и несколько сумбурное изложение пассажей, является следствием этого.

Но как быть? Пишу о том, что держалось в памяти всю жизнь и выплывает теперь в семьдесят лет. Поражает то, что отдельные мелкие эпизоды, а то и совершенно ненужные, запомнились очень ярко. А подробности существенных, словно в тумане или от них вовсе не осталось следа. Лишь знание того, что это было. Дошкольный период помнится хаотичными сценами, которые впоследствии "мутнеют", становятся расплывчатыми: слишком много времени минуло. Поэтому, читатель, прошу "пардона" за непоследовательное изложение событий. Думаю, многие люди также не помнят вереницу пассажей из своего юного возраста, да ещё через столько лет.

К удивлению, плохо помню жизнь старших сестры и брата – Татьяны и Николая. Она с тридцать третьего года, а он с тридцать шестого. В то время были уже девушкой и парнем. По вечерам молодые уходили в клуб, на танцы. Увеселительное заведение было в то время в нашем селе и располагалось в новом здании барачного типа. С одной стороны контора отделения совхоза, с другой оно. Помещение было небольшим и в нём рядами стояли длинные лавки из оструганных досок. В конце его находилась, возвышающаяся на полметра, сцена. А за ней висело почтенных размеров светлое полотнище. На него проецировались кинофильмы, когда их привозили к нам. Во время собраний на подмостках располагались руководители и знатные люди нашего общества.

Пару-тройку раз приезжали откуда-то некие "артисты" (наверное, с райцентра или области) и тоже выступали со сцены перед сидящими сельчанами. А ещё, в село почти регулярно привозили фильмы. Киномеханик, со своим скарбом, "кочевал" в то время на телеге по деревням. О-о, это бывало для нас, детей, самым восторженным событием. А как же, из лент мы узнавали, что есть другая жизнь, отличная от нашей, беспросветной и скучной. Существуют большие города, разрушенные битвами, и строящиеся вновь. Многоэтажные дома, а в них проживает масса людей. По улицам движется немалое количество машин и красивых автобусов. Изображение тогда являлось чёрно-белым и немало информации, конечно же, пропадало.

Иногда привозили и военные фильмы. У-у, для мальчишек это и вовсе было событием. Мы, с нетерпением, ждали наступления вечера. При этом дома все становились "шёлковыми", безоговорочно исполняли возложенные на них дела и обязанности. Отчего так было? Да потому что могли не получить пятьдесят копеек на фильм. А мы по ним слагали представление о боевых действиях и вырабатывали сценарии своих будущих ратных игрищ. Отдельным пацанам фартило. Их подряжали бегать по улицам с рекламными криками: "Кино привезли!" За это счастливчиков бесплатно пускали на сеанс, а каждый житель деревни знал о том, что вечером будут "крутить" картину.

Билет на сеанс для взрослых стоил один рубль, на него можно было купить несколько буханок хлеба. Детский – пятьдесят копеек. Деньги в то время были ценными, и эта сумма являлась для нас немалой. Мы всяческими способами "собирали" копейки для подобного события, а их нужно было целых полсотни! Находили бутылки, отмывали их и несли в магазин. Разыскать стеклянную тару было большой удачей, ведь их подбирали все, даже взрослые. Ещё помогали в чём-то, посильном и соседям, если они просили. Дома выполняли дела с неохотой, это же было бесплатно. Но, иногда, удавалось уговорить и родителей на копейки. Вот так и жили мальчишки того времени.

Но мы несколько отклонились на подробности. Скажу, о сцене в клубе. Так как он был небольшим, в нём всегда не хватало мест для зрителей. Некоторые даже приходили с табуретками. А мы – дети, использовали это возвышение по-своему: лежали на ней рядами в период показа фильма. Представляете, прямо у экрана. Его формат был тогда небольшим, и нам удавалось охватывать его взором.

Часто сцена оказывалась грязной после собраний или каких-либо других мероприятий, проходящих перед показом фильма. Но мы нашли выход из "нечистого" положения: стали брать с собой выстиранные мешки. На них и лежали, счастливые донельзя от того, что удалось оказаться на просмотре кинофильма. Счастье – оно разное: кому что, а глубина переживаний зависит от времени, возраста и исполняемого желания, его значимости для человека.

А досуг молодых. Вечерние походы в клуб были существенным событием для молодёжи того времени. Там дребезжал патефон – "крутили" затёртые пластинки. От него исходил диссонанс знакомых звуков. Они прорывались сквозь громкий хруст и шипение, производимые тупыми иглами и изношенными дисками. Иногда, кто-то пиликал на гармони. Конечно, парни и девушки надевали на себя самое лучшее, но что было у них в ту пору? В памяти остались широченные штаны брата, некая цветастая рубашка и приготовления сестры к походу в клуб.

О-о, это выглядело настоящим цирком. У неё были припрятаны маленькое зеркальце, красная свекла и баночка из-под вазелина, наполненная разведённой в чём-то сажей. Ею она чернила выгоревшие от солнца брови, а бураком натирала губы и щёки. Причём так, что делалась похожей на клоуна: настолько ярко выделялись эти художества на юном девичьем лице. Впрочем, так "красились" все и от этого были похожи друг на друга: выглядели, словно разрисованные куклы.

После обязательных "устрашающих" процедур спешили в "культурно-просветительское" учреждение, где их ожидали полупьяные парни. Кто-то "заводил" патефон и танцующие поднимали невероятную пыль. Я как-то бывал там. Разукрашенные девушки кучились вдоль стены, а парни, с видом петухов, образовывали ватагу противоположно им. Иногда, кто-то из них подходил к избраннице и приглашал её, но чаще наши барышни танцевали друг с другом. В это время, в атмосфере витало некое стеснение – отсутствие непринуждённости в поведении. Чтобы преодолеть это, некоторые выпивали.

Посреди зала топтались четы. Звучала некая примитивная музыка хмельного гармониста и все выделывались, кто на что способен. Ему, периодически "подносили" и через некоторое время он уже "лыка не вязал". Бывало, что в беспамятстве даже падал с табуретки. В таком случае говорили: "концерта больше не будет", все по домам! Ночной "коллектив" расходился: поодиночке, а кому повезло и парами. С плясками фартило не всем: некоторые девушки никого не привлекали и по окончании "мероприятия" покидали его в слезах. Но бывали очень популярные у парней девицы. Иногда их "таскали за волосы" родительницы. Я в то время не понимал, за что их наказывают и даже спрашивал у мамы. А она говорила:

– Вырастешь – узнаешь.

А ещё были моменты, когда она, по неизвестным мне причинам, не пускала Таньку в клуб. Тогда гуляка приходила в великое расстройство, пыталась убедить маму в том, что её ждут подруги, но это не всегда "прокатывало". Несчастная, производя шипящие звуки, уткнувшись лицом в подушку, плакала на кровати, а мы с младшим братом дразнили её. Естественно, иногда она выходила из себя и мы "получали" от неё, а то и от мамы, чтобы "не трогали девку".

В какое-то время Таня стала "счастливой". Оказалось, у неё появился ухажёр – нездешний парень. Считалось, что мы живём плохо, а, оказывается, имелись такие места, где вовсе нечем было заняться, и люди ездили на заработки. "Путешествовали", в основном молодые. "Сезонники" приезжали и к нам, видимо, где-то давали объявления.

Но самое интересное в том, что за ними ездили бортовые машины – автобусы в то время в совхозе отсутствовали. Представляете, несколько сотен километров трястись в открытом кузове! А привозили женщин и девушек из Мордовии и Чувашии. Некоторые из них ездили каждый год. Помню, что они нещадно ругались матом, невзирая на возраст и положение окружающих их людей. Наши ребята даже женились на них.

Но появлялись и недалеко живущие, из нашей же области. Среди них бывали парни и мужчины. У нас их, почему-то, величали жориками. Один и "увязался" за нашей Танькой. Вообще-то, она была "ничяво" – симпатичная и работящая. Что скажешь? Молодость уже сама по себе восхитительна! Грамота её доходила до уровня чтения книг и первичных основ арифметики: действий с цифрами не выше ста. По современным меркам неуч, но тогда требования для сельских жителей были совсем другие. И, сколько я её помню, она читала всё подряд. Даже в наше время, в глубокой старости, иногда пытается это делать, но, увы, не те глаза и она очень сожалеет об этом.

Сейчас, после окончания школы, мало сельских людей притрагивается к книгам. Но, необходимо пояснить, что и дорогие они очень. Так вот, представьте себе: Таня с юных лет стала дояркой и проработала ею до самой пенсии. Пример постоянства выбранной профессии! А раньше доили руками и группы были по пятнадцать-двадцать голов! Помню, как она, плача, мучилась с кистями: пальцы сводили болезненные судороги, и они становились негнущимися. Но вечером, как и все, бежала в клуб "искать" своё счастье.

Девушка нашла его в виде будущего пьяницы, с которым прожила отведённое ему время и "выдала на-гора" шестерых детей. Он хотя и выпивал при случае, но всегда работал и умер от заболевания лёгких (силикоза): – наглотался пыли на комбайнах. Раньше техника сильно отличалась от современного совершенства. Механизаторы сидели на открытом воздухе в такой порошине, что их не было видно. Потом стали делать кабины. Но и они всегда были открытыми для неё. Уборочная – это в первую очередь жара, а о кондиционерах в то время и не слышали. Отсек управления становился духовкой. Потому, открывались дверь и все стёкла. Получалось то же, что было раньше, без него. О комбайнёрах не думали. Лишь бы процесс шёл. А человек…, да и время было другое.

Ещё помню момент, когда сестра показала маме своего ухажёра. Это было вечером, и они сидели на лавочке возле дома. А я, видимо, вертелся рядом, и мне запомнилась критика мамы. Но почему так ярко и для чего? Жорики шли вечером в клуб мимо нас, и сестра шептала о нём родительнице. А Егор, видя Таньку, улыбался во весь прокуренный рот. Был он невысоким и худощавым, с большим, горбатым носом.

На нём "висел" простенький пиджак, накинутый на плечи (запомнилось же), с пустыми рукавами. Матушке (будущей тёще) он не понравился и она потом, всю жизнь недолюбливала его, хотя характер у мужа дочери был добродушный. По молодости, выпивал часто и изрядно, как говорится: был жадным до "сивухи". Но никогда не буянил: заявлялся с виноватым выражением на лице и засыпал, где придётся.

Ещё, как это ни удивительно, детство моё было неразрывно связано с цыганами. Им тоже дали квартиру и мы оказались соседями. У них, почему-то, были русские имена. Хозяина семьи, мы, уже подросшие ребята, звали – дед Прошка. Наряжался он в чёрную рубашку, которая была заправлена в такого же цвета широченные брюки, а они, в ладные блестящие, хромовые сапоги. Нужно сказать, подобная обувь в то время считалась высшим шиком и стоила больших денег. Конечно, упоминаемый цыган был в то время молодой, но у него имелась большая чёрная борода и коричневые от чая и курения зубы. Из-за этого он казался нам, пяти-, шестилетним пацанам, старым дедом.

Его жена, тётя Заура, была доброй феминой и всегда привечала нас, угощала чаем. Но почему? А дело в том, что у них уже было четверо детей: мальчик Пашка и три его сестры – красавица Нина, типичная цыганка Зара и маленькая Зина. У них был непривычный для нас уклад семьи. "Дед" Прошка, я не знаю, работал ли он где или нет, но всегда лежал в своём углу комнаты, на постели, на полу. Рядом с ним находился длиннющий кнут, который доставал до любого места квартиры.

Ещё у него был персональный самовар, всегда стоящий рядом с ним. "Дед" кипятил в нём воду и заваривал чёрный чай. Затем ложился на бок и пил один. Приблизиться к нему никто не смел. Он не любил детей, так мне казалось, и всегда грозил всем пальцем. Себе и для нас тётя Заура "делала" в другом самоваре. Мы с братом часто бывали на чаепитиях. Манил нас, конечно, не чай.

Дело в том, что даже примитивные конфеты в магазин привозили редко. А она варила сахар, и он получался коричневым и очень крепким. Затем он кололся на мелкие кусочки и все тянули напиток с ним. И мы не столько пили чай, как сосали сладость. Дети же. Иногда, забывшись в играх, мы поднимали шум, и нас успокаивал кнут "деда" Прошки. Хлестал он им неспокойных не предупреждая и с весёлым смехом. Причём доставалось всем: как цыганятам, так и нам.