Читать книгу Бар с того света - Виктория Олеговна Феоктистова - Страница 4
Мрачный карнавал
ОглавлениеГородок Н. умирал долго и мучительно, как старик, позабытый родней в нетопленном доме. Полвека назад здесь все дышало заводской копотью и надеждой на будущее. Градообразующее предприятие работало день и ночь, выпуская то ли подшипники, то ли снаряды, и жители верили, что их город обречен на величие. Но завод прогорел, как спичка на ветру, оставив после себя ржавый остов и поколение людей с поникшими взглядами. Дома там тихо оседали, в ожидании своего исхода. Асфальт трескался, обнажая черные дубовые корни, а ветер носил по улицам серую пыль, смешанную с обрывками вывесок и полиэтиленовыми призраками. В этом месте родился Нил, и он был одним из тех, кому хватило ума или смелости покинуть город сразу после школы, так сказать, вырваться из болота, пока оно не засосало с головой. Он уехал в цивилизацию, оставив здесь мать, сухонькую женщину с вечно поджатыми губами. Жизнь Нила сложилась обычно: учеба, работа, съемное жилье, парочка друзей и даже спортзал. А потом сообщение от соседки из города Н: «Мама умерла, приезжай». Он приехал на три дня, чтобы решить дела, но наследство, как назло, оказалось опутано долгами, и Нил… временно остался. Увлеченный горем и оставшимися делами, он и не заметил, как городок Н. поглотил его. Нил временно, устроился на круглосуточную заправку, что стояла на окраине, в единственное место, где все еще теплилась жизнь, питаемая бензином проезжающих мимо фур. Дни его сделались скудными. Так пролетело три года. Все это время он жил в квартире матери, которую никак не удавалось продать, а по выходным он ничего не делал, только смотрел в потолок, слушая, как ветер расшатывает хилые стены, и чувствовал, как стирается его собственное «я» под гнетом повседневности. Но в то раннее утро все было иначе, даже небо, обычно белесое, вдруг налилось свинцом. Тяжелые грозовые тучи повисли так низко, что, казалось, их можно было коснуться верхушками сухих тополей. Воздух так уплотнился, что стало трудно дышать. В 4:00 Нил как раз вышел с работы, оставив ключи под ковриком, для сменщика, и капли дождя уже начинали барабанить по жестяному козырьку. Он взглянул на дорогу, ведущую через старый пустырь, и решил, что так будет короче. Обычно он выбирал другой, проверенный и относительно безопасный путь вдоль трассы, но сегодня то ли усталость, то ли апатия и желание поскорее рухнуть в кровать, не разбирая дороги, управляли им, и он не стал сопротивляться прихоти.
Пустырь встретил его запахом прелой травы и мокрой земли. Рассвета и не намечалось. Молния расколола небо пополам, на мгновение выхватив из мрака причудливые очертания бурьяна, похожие на скрюченные пальцы мертвецов. Гром прокатился над головой, и Нил ускорил шаг. Проделав пол пути, он увидел шатры, возникшие из ниоткуда, словно из воздуха, и сотканные самой тьмой. Полосатые, облезлые, с провисшими крышами, между которыми горели тусклые желтые гирлянды. Пахло непривычно. Вместо жженого сахара с кукурузой, смердело разложением и черноземом. На фоне этого убожества играла сломанная музыкальная шкатулка, выдавая самые омерзительные мелодии, режущие слух. У входа, где не было ни ворот, ни забора, стоял высокий человек. Настолько он был высок, что это казалось анатомически невозможным. Длинный покачивался на ветру, и его поношенный фрак, лоснящийся на локтях, и высокий цилиндр, надетый чуть набекрень, покачивались вместе с ним. Подойдя поближе, можно было заметить его страшный рот, растянутый в широченную, безумную ухмылку от уха до уха, и эта ухмылка была залита алой краской, которая выглядела влажной, свежей, нанесенной только что. Вязкие капли срывались с уголков его губ и падали на грязный воротник рубашки, оставляя на нем темные пятна.
— Добро пожаловать, — поприветствовал конферансье. — Мы вас заждались!
Нил хотел спросить, что это за цирк такой, но челюсти свело судорогой. Любопытство завело его внутрь. Карнавал был странен и пуст. Ни тебе смеха, ни музыки. Только скрип ржавых петель и шорох дождя по брезенту. Сначала он прошел мимо прилавков с игрушками. При свете гнилых фонарей он разглядел их: пыльные плюшевые медведи, зайцы и тряпичные клоуны. Все они сидели ровными рядами, и у всех у них были выколоты глаза. Пустые, черные глазницы, а вместо пуговиц, на ветхой, мешковатой одежде игрушек, были пришиты отрубленные, высохшие, с желтыми ногтями пальцы, но, несомненно, человеческие. Они свисали с тел игрушек, как уродские гроздья, и при каждом порыве ветра покачивались. Его затошнило. На прилавках лежали связки билетов с надписью «В один конец». Единственная карусель крутилась сама по себе. На деревянных лошадках сидели старые, облезлые манекены в истлевшей одежде. Их головы были повернуты к центру, и Нилу на мгновение показалось, что они смотрят на него. Парень отвернулся и увидел зеркальный лабиринт, стекла которого были мутными, в подтеках, словно от грязных дождей. Нил не хотел смотреть, но его отражение само нашло его. В зеркале вроде он: его желтая куртка, трехдневная щетина, потухшие глаза. Странно было то, что на месте, где располагается лицо, зияла космическая пустота, закручивающаяся в воронку, которая грозила засосать все вокруг себя. Нил отскочил и пошел дальше, одновременно проверяя, на месте ли его голова. У входа к большому шатру загораживал проход толстяк. Его тело, облаченное в грязный, драный и слишком короткий костюм клоуна, состояло, казалось, из одних складок и рыхлого жира. С головы его клочьями свисал на пухлые плечи дряхлый и свалявшийся парик, а неестественно огромный нос, красный и пористый, как перезрелый редис, покрытый крошечными черными точками, казалось, занимал пол-лица. В момент, когда тот шевельнулся, обращаясь к Нилу, можно было уловить вонь лука и пота.
— Вход свободный! — прогнусавил он, не глядя на Нила. Его маленькие глазки-бусинки смотрели куда-то вдаль.
Он отступил в сторону, и Нил, словно в трансе, нырнул в темное нутро шатра.
— Но предупреждаю, приятель… — он хихикнул, и его сальные щеки затряслись. — Плата ждет на выходе! — продолжил вслед толстяк, но было уже поздно.
Нил оказался внутри, и воняло там мокрой собачьей шерстью и прелостью. Кружили мухи. Нил сел на скрипучую скамью, из боков которой торчали ржавые гвозди, так и намереваясь уколоть сидящего и занести какую-нибудь смертельную инфекцию. И без того тусклый свет погас, оставив его в полной темноте, и единственный луч выхватил из мрака арену. Конферансье в цилиндре стоял по центру, его ухмылка стала еще шире, и капли стали стекать более интенсивно. В этот момент Нил осознал, что у конферансье вовсе не краска, а настоящая рана, и судя по свежести и капающей на его воротник крови, сделанная совсем недавно. Его снова затошнило.
— Представление! — со всей силы дернулся конферансье, и кровавые капли сорвались с его подбородка прямо на пыльный ботинок Нила. — …оно для тебя. Только для тебя. — Первый номер! — провозгласил он. — «Человек без кожи» …
На арену, встав на задние лапы, вышли два тощих пса. Шерсть их была облезлой лишаем, а глаза белыми от катаракты. Они толкали перед собой деревянную тележку, на которой что-то лежало. Сначала Нилу показалось, что это был просто кусок сырого мяса, бесформенная говяжья туша, но масса зашевелилась и задышала. Нил с отвращением наблюдал, как эта груда плоти, перебирая обнаженными мышечными волокнами, переваливается с бока на бок, а затем он увидел грудную клетку, которая поднималась и опускалась. Внезапно вся масса содрогнулась, перетекла, формируя подобие человеческой фигуры и повернулась к зрителю. Два живых, ослепительно голубых глаза на окровавленном куске мяса, лишенном век и кожи уставились прямо на Нила. Из глазных яблок за пузырились и потекли вниз, по обнаженным сухожилиям, багровы слезы.
— Прекратите! — заорал он, вскакивая на ноги.
И тут же все погасло. Конферансье предстал перед ним, так близко, что Нил почувствовал запах сырого мяса, исходящий от его алого рта.
— Второй номер, — прошептал мистер, и его дыхание обдало лицо Нила могильным холодом. — «Петля».
Он щелкнул длинными, узловатыми пальцами, и вспышка выжгла парню глаза, а когда тот попытался открыть их, то оказался в своей кровати. Солнечный свет лился сквозь пыльные шторы, на которых плясали пылинки. Он лежал в старой квартире матери, и все было… обычным.
— Фух, ну и приснится же такое... — Он интенсивно тер лицо руками и вспоминал, — Слепые собаки на двух лапах, да как такое вообще может быть? А этот человек с изрезанным ртом… Хорошо, что это сон.
Он встал, умылся, выпил кофе и включил радио. Старый хит под дурацким названием «Дин-Дон», который он ненавидел всеми фибрами своей души, заиграл как будто в то же самое время.
«Хм, в этом чертовом городе даже новинки не могут поставить, им проще крутить старую пластинку изо дня в день», — пробурчал он, натягивая изрядно поношенные берцы.
Чуть позже уже на заправке подъехала та же самая фура с тем же дальнобойщиком, что и вчера, который произнес ту же самую фразу: «Залей-ка до полного, приятель, и лишнего не болтай». Нил точно помнил, что вчера все это уже было. Тот же надоедливый звонок от агента по недвижимости в 13:05. Та же муха, бьющаяся в стекло в полдень, тот же мимо проезжающий желтый старый «Пикап» в тот момент, в котором сидели двое мужчин и женщина с белым каре и в красных сабо. Тот же текст, прозвучавший в новостях в 18:00. День повторялся с точностью до секунды. Нил почувствовал, что возможно сходит с ума, а выпитые пять чашек кофе за смену, только разогнали тревогу.
«Мне необходимо вернуться на пустырь, чтобы все прояснить», — подумал он, поворачивая ключ в замке павильона, а на улице уже заморосило, как и вчера.
Нил шел быстрым шагом, дождь разгонялся. Спустя несколько минут он оказался на том самом пустыре. Гром разразился над головой, и шатры возникли вновь. На этот раз его никто не встречал. Воронка из полосатого брезента закрутилась перед глазами, и Нила, как щепку, всосало в главный шатер. Он оказался на арене, и конферансье стоял в круге света, заложив руки за спину.
— Понравился ли вам второй номер, Нил? — спросил он, а кровавые губы широко растянулись на синеватом лице.
— Откуда он знает мое имя, — подумал Нил.
— Это неважный вопрос, — вмешался конферансье, медленно обходя его по кругу.
— А вы о чем? — переспросил парень.
— О, ты знаешь, — конферансье остановился и наклонился к самому уху Нила. — Ты просто стесняешься. Итак, раз «Петля» тебя не впечатлила, то позволь представить финальный акт. И это... барабанная дробь... «Аттракцион Памяти!»
Нил моргнул и посреди сцены из пола выросла кухня его детства. Он мгновенно узнал старую плиту с облупившейся эмалью и вышитые его матерью занавески, часы на стене, которые тикали с перебоями, а посреди кухни вместо обеденного почему-то стоял морговский стол, на котором неподвижно лежала его мать. Вдруг мервецкие глаза распахнулись, и голова женщины с неестественным хрустом повернулась к нему. От увиденного, Нила вырвало, а затем он не смог и пошевелиться, его ноги словно были приколочены к полу.
— Почему, Нил? — застонала она. — Почему ты не пришел тогда?
— Мама… я не знаю… — губы парня дрожали, а по лицу градом текли слезы.
— Я ждала тебя, — продолжала она, и по ее седым волосам поползли могильные черви. — Я звала тебя. Почему ты бросил меня одну?
— Я не бросал! Я просто… я просто ...
— Не успел? — мать резко взмыла в воздух и подлетела к нему, она парила в красном гробу над ним, как так и надо, в какой-то момент из гроба посыпались искусственные фиолетовые цветы, и завоняло китайским пластиком. Рука ее поднялась вверх, указывая за спину парня, а пальцы, скрюченные, как орлиные когти, слегка коснулись его волос.
Нил истошно завопил, испуская всю боль и вину, накопившуюся за годы, прожитые в горе и тоске. Он орал, пока перед глазами не поплыли черные круги, и в какой-то момент крик его оборвался вместе с видением. Он снова оказался на пустой сцене. Вокруг было предельно тихо, снаружи доносился шум дождя. Нил рванул к пологу шатра, вышел под ливень и побежал сквозь пустырь, спотыкаясь о кочки, раздирая лицо колючим кустарником. Он бежал до тех пор, пока ноги не перестали его слушаться. Затем споткнулся и упал лицом прямо в огромную, холодную лужу. Вода попала в рот и нос. Он захлебнулся, поднял голову и увидел, что на поверхности лужи, отражающей тусклый фонарный свет, плавала карта туза Пик. На ее лицевой стороне изображена маленькая, но очень детализированная фигура человека в желтой куртке, бегущего по пустырю от карнавальных шатров. Нил перевернул карту дрожащей рукой, и на обратной ее стороне, выведенные ржавыми чернилами, напоминающими запекшуюся кровь, были слова: «ВХОД АКТИВИРОВАН. ВЫХОДА НЕТ».
Нил отшвырнул карту и тут же почувствовал резкий и невыносимый зуд на левом запястье. Он отодвинул рукав и заметил, что под его кожей, словно рубец, находится маленькая, карусельная лошадка. Через секунду она начинает активно кружиться. Нил скребет запястье ногтями, раздирая кожу в кровь. Он пытается вырвать ее, но лошадка крутится все быстрее и быстрее. И вот она летит уже с огромной скоростью, превращаясь в размытое пятно, а зуд переходит в нестерпимую боль. Затем плоть на запястье вздувается бугром и лопается, как гнойный фурункул. Раздается хлопок, и вспышка слепит глаза. Дождь все так же хлестал, когда сознание и зрение наконец вернулось к парню, но он уже стоял на обочине ночной трассы. Перед ним, носом в кювет, лежала его искореженная машина, на которой он приехал сюда три года назад. Стекла ее были выбиты, капот смят в гармошку. Из-под днища струился дым, который вскоре превратился в разъяренное пламя, а на земле, в грязи, неестественно изогнувшись, лежал парень, лицо которого было разбито в мясо, но Нил узнал его. Тот был мертв. Рядом с телом, не обращая внимания на огонь, стоял конферансье в цилиндре набекрень.
— Вот, — сказал мистер с кровавой ухмылкой, указав на тело. — Вот и ты.
— Я… умер? — прошептал Нил, чувствуя, как холод сковывает его внутренности.
— Ты спешил, Нил, — ответил конферансье. — Слишком спешил. Ты же помнишь? Тебе позвонили, сказали, что матери осталось недолго. Ты прыгнул в машину, даже не зашнуровав ботинки и не справился с управлением в такую погоду.
— А мать?.. — задрожал Нил.
— Мать? — конферансье тяжело выдохнул и слегка опустил голову. — Она умерла через час после того, как ушел ты. Женщина звала, но ты был уже… здесь... в межмирье и не смог уйти.
Нил упал на колени, вспомнив не только тот день, но и три года бессмысленного существования в городе, который был лишь призраком. Карнавальщик положил ему ледяную и невесомую руку на плечо.
— Так и живут здесь те, кто не смог, ну сам понимаешь, — сказал он. — А теперь, добро пожаловать домой, Нил. Представление окончено.
Они развернулись и пошли по пустырю, к шатрам, которые больше никогда не исчезали, и их тусклые огни оставляли свет всем тем, кто заблудился по пути из этого мира в тот.