Читать книгу Бар с того света - Виктория Олеговна Феоктистова - Страница 5

Полудница

Оглавление

Поле — ее дом. Полдень — ее час.

Над хутором Волчий Лог вот уже два месяца стояло изнуряющее марево. Небо выцвело до оттенка старой мешковины, солнце висело в зените. Жара давила, жизнь ощущалась как на раскаленной сковороде. Даже тени от плетней и хат казались выцветшими, словно их присыпали серой золой. Сгустившийся воздух трескался на губах и струной звенел у виска. На майдане возле колодца собрались бабы, которые уже особо не трещали, а больше отмахивались.

— Ведро опустила, а воды так и нет, — сказала тетка Дара, вытирая лицо передником. — гляжу, а оттуда зеленое, как из лужи.

— У Ржевских бычок пал, — отозвалась баба Аксинья. Она сидела в тени плетня, но и там не спасало. — Шкуру снять не смогли, присохла.

— Это жара, — сказала Дара.

Аксинья посмотрела на нее долго, не моргая.

— Не просто жара, бабоньки, а она самая! — настаивала баба Аксинья

Молодые девчонки переглянулись и зашептались украдкой.

— Полудница пошла, — продолжила бабка.

— Тю, скажешь тоже, баб Аксинья, — фыркнула Дара. — Какая Полудница? Жара, да и только!

— А ты, Дарушка, не помнишь, ты под стол пешком ходила. Но уже тогда знали, что в полдень выходить нельзя, особенно в поле к пшенице. Не то встретишь белую бабу.

— И что же она сделает, эта белая баба? — спросила Наталка.

— Заблудшего в полях в жаркий полуденный час она уведет за собой в пекло, а обратно сам уж не воротится. — Аксинья зыркнула на молодую.

Наталка вздрогнула. Ведро упало и звякнуло о сухую землю.

— Типун вам на язык, — высказалась Наталка, — в полях же недавно подружка моя затерялась, до сих пор ищут.

— Ой, баб Аксинья, говорю жара! — Снова фыркнула Дара.

— В тридцать пятом тоже так говорили.

— А потом Дария схоронили в закрытом гробу. Даже матери его не открыли.

Наталка, прикусив пересохшую губу, подняла ведро.

— Какой Дарий? — спросила она.

— Брат мой, — сказал от завалинки дед Ефим. Он строгал палку, не поднимая головы. — Двоюродный.

Все замолчали, и где-то вдалеке, над выжженными полями, послышался хриплый крик воронья.

— Я помню еще, как поля засевали вручную и как много люда работало днем в зной. — Дед Ефим поднял голову. — Аксинья правду молвит, — продолжил он тихо. — Кто в поле за Полудницей пойдет, того беда найдет!

Молодая Наталка чувствовала, как рубаха под мышками промокла от пота, но по спине, вопреки духоте, пробежал ледяной ручеек. Она подошла к деду Ефиму, который снова принялся строгать свою палку и села рядом на корточки.

— Деда Ефим, вы видели ее? Полудницу эту?

Ефим перестал строгать, нож замер в морщинистой руке, и острие его, блеснув на мгновение, отразило сизое небо. Он поднял голову, и Наталка увидела, как глубоко под его бровями, в тени, что не спасала от зноя, живут глаза, повидавшие много чего за его восьмидесятивосьмилетнюю жизнь. Дед молчал долго, будто собирая с языка слова, требующие усилий, равных поднятию ведра из глубины колодца.

— Видел.

— И какая она?

— Да лучше бы глаза мои тогда выжгло, — произнес он. — Нас в тот день двое было: он да я. И было нам с ним по семнадцать годков, как тебе сейчас.

Ефим отложил палку, устроил нож на колене и заговорил.

— Лето тогда стояло такое же, может, еще свирепее. Хлеба уродились знатные, и жара их подрумянивала. А нам, сопливым, что? Мы с Дарием вызвались обходить дальний клин у Чертова Яра, смотреть, не занялся ли где огонь от падали или от искры, что ветром приносит с проезжей дороги. Ну, занялся иль не занялся, а нам свобода: в такую сушь отец с матерью работать не заставляли, боялись, удар хватит. А мы, дурни, в самый солнцепек решили пойти. Молодые, кровь горячая, а в поле у ручья, что тогда еще тек, по краю, дикая малина росла. Сладкая, как грех.

***

Июльский зной, напитавшись испарениями кубанского чернозема, застыл над полем плотной, зыбкой массой, сквозь него даже горизонт, подернутый дрожащей дымкой, казался миражом, готовым вот-вот растечься по раскаленной земле. Мы с Дарием, бросив затупившиеся серпы в пожухлую траву у межи, сидели в жидкой тени старой, измученной солнцем груши, ощущая, как тяжелые, пропитанные солью и пылью рубахи прилипают к спинам, а каждый вдох обжигает гортань. Вокруг царило то особенное, злое безмолвие, которое наступает в час, когда солнце достигает своей наивысшей точки, смолкли даже вездесущие цикады, и лишь сухое, едва уловимое потрескивание созревших колосьев, склоняющихся под невыносимой тяжестью жара, нарушало эту давящую, полуденную тишину.

— Ефим, глянь, — вдруг произнес Дарий, но не испуганно, а как-то странно, будто звал на праздник. — Никак баба идет? Тут, по самому зною...

— Какая баба, дурень? — прохрипел я, пересохшим горлом. — Кто в такую жару в поле попрется?

— Нет, Ефим, глянь! — Дарий привстал, опираясь на локоть, и в глазах его загорелся тот самый бесенок, которого я так боялся с детства. — Идет! Белая вся, как молоко! И волосы... Ефим, у нее волосы как солома, только светятся!

— Ляг, — цыкнул я на него. — Нас отец зачем послал? Клин обходить. А ты...

— Да погоди ты со клином! — отмахнулся он, и рубаха его, мокрая от пота, прилипла к лопаткам. — Смотри, какая статная. Идет, будто плывет. На наших девок не похожа. Городская, что ли?

Я лениво приподнял голову, щурясь от нестерпимого блеска, и почувствовал, как под ложечкой засосало холодно и тошно, будто студеной воды хлебнул. Я увидел женскую фигуру. На горизонте шла женщина, высокая и статная, одетая в длинный, до пят, белый сарафан, который, несмотря на полнейшее безветрие, струился и колебался вокруг ее ног, подчиняясь не движению воздуха, а какому-то своему, внутреннему ритму. Она шла от нас спиной, медленно удаляясь вглубь ржаного поля, и мы видели лишь копну ее неестественно светлых, почти платиновых волос, струящихся по вытянутому позвоночнику до самого пояса и отражающих солнечные лучи с такой холодной яркостью, что слезились глаза. Было в этой фигуре, в этой походке что-то неестественное, глубоко чуждое человеческой природе, и в моей груди, еще не осознавшей опасности, уже начал разрастаться комок страха, завещанного предками.

Она остановилась.

— Дарий, — позвал я. — Не смотри. Лучшие отвернись.

— Чего? — он обернулся, и лицо у него было глупое и счастливое, как у малого дитя. — Ты чего, Ефим? Красивая же. Вон, к нам идет. Может, водицы попросит? У нас фляга есть.

— У нее нет лица, — сказал я, и голос мой сорвался. — Дарий, у нее вместо лица зеркало что ли.

— Ты что несешь? — засмеялся он с хрипотцой. — Сдурел от жары? Какое зеркало?

— Ох, — выдохнул Дарий.

— Молчи, — прошипел я, хватая его за руку. — Не смотри ей в глаза, слышишь?

Медленно, будто ее шея была на шарнирах, девушка начала оборачиваться. И когда повернулась, я увидел, как отражение неба и колосьев скользнуло по гладкой поверхности ее лица, не задерживаясь, как по стеклу. Мы увидели ее профиль, и он был совершенен, высеченный из слоновой кости: чистый лоб, изящная линия носа, яркие, напоенные спелой вишней, губы. Сердце мое, сжавшись в испуге, вдруг пропустило удар от этой нечеловеческой и холодной, как лунный свет, красоты. Но вот она повернулась окончательно, обратив к нам свое лицо, и я понял, что такое настоящий ужас. Ее лицо не было уродливым в привычном смысле этого слова. Оно было гладким, бледным, без единой морщинки или изъяна, словно отполированный костяной лик. Но вместо глаз, носа и губ, вместо живых человеческих черт, на нас смотрела зеркальная гладь. Идеально ровная, блестящая поверхность, в которой, несмотря на палящее солнце, не отражалось ни небо, ни колосья, ни само светило. В этом зеркале, заключенном в овале прекрасного лица, отражались только мы. И каждый из нас увидел свое, глубоко личное, предназначенное только ему одному проклятие. Дарий в этот момент закричал. Я, очнувшись от своего видения, узрел, как он, выпучив глаза и трясясь всем телом, неотрывно смотрел в лицо Полудницы. И я видел, как расширились его зрачки, как дрожали губы.

— Я!.. — задыхался он, и белая слюна пузырилась в уголках его рта. — Я вижу себя! Там, в поле! Я стою по колено во ржи, и солнце светит! Ефим, там все живое! Все золотое!

— Нет там ничего! — я дернул его за рукав, но он вырвался. — Дарий, очнись! Это морок! Она тебя заманивает!

— Ты не понимаешь, — он встал, шатаясь, и сделал шаг вперед. — Я там счастливый, Ефим. Понимаешь?

— Дарий! — я попытался схватить его за пояс, но он уже шел по направлению к белой фигуре. — Стой, дурень! Вернись!

— Я только гляну! — крикнул он через плечо. — Я только одним глазком! Там же счастье мое, Ефим! Мое, а не твое! Ты не видишь, а я вижу!

— Дарий! — кричал я, но голос мой тонул во ржи. — Дарий, вернись! Это не к добру!

Он протянул руки вперед, сделал шаг по направлению к ней, и в этот момент зеркальная гладь ее лица дрогнула, словно поверхность воды, потревоженная брошенным камнем. Полудница, повернулась к нему спиной и медленно пошла прочь, вглубь ржи. И обезумевший Дарий побежал за ней. Он несся, падая, и протягивая руки к ее белоснежной спине, парень звал ее, умолял обернуться. Я видел, как он, догоняя ее, тонул во ржи. Колосья смыкались над ним, затягивая вниз. Он все шел и шел, ослепленный солнцем, отражающимся от ее волос, пока, наконец, не остановился, врезавшись в невидимую стену. Его тело вытянулось, как струна, и он застыл, устремив глаза в небо. Солнечный удар настиг мгновенно. Он стоял так одно мгновение, и рухнул навзничь, а сухие колосья, ломаясь, приняли его в свои объятия. Полудница растворилась.

Я на ватных, опухших ногах побежал за помощью в деревню, как только солнце коснулось края степи. Говорили, что нашли Дария не сразу, Полудница еще долго таскала его по полям, превратив тело в ссохшуюся мертвечину.

— Мне было семнадцать, и еще вчера я мечтал о дальних городах и красивых девушках, а увидел в этой зеркальной глади себя, но не того, каким я был сейчас, а старика. Я сидел на покосившемся крыльце, укутанный в драный тулуп, несмотря на летний зной, и смотрел вдаль слезящимися и затянутыми пленкой глазами. Я был абсолютно один, и в этом тоскливом одиночестве, написанным на моем старческом лице, было нечто более страшное, чем любая физическая смерть. Я видел, как из-за моей сгорбленной спины выглядывает черная, пустая изба, из которой ушли все, кого я когда-либо любил. И это зрелище, показанное мне за долю секунды, врезалось в душу, наполнив ее холодным пониманием того, что вся моя дальнейшая жизнь лишь медленное, бессмысленное увядание, лишенное надежды на искупление. С тех пор прошло много лет, и я, сам того не замечая, превратился в того одинокого старика, которого увидел в зеркале Полудницы. Я сижу на покосившемся крыльце и ковыряю палку. Я один, совершенно один, все, как и показала хозяйка жары и полей. Я не женился, детями не обзавелся, даже скотины и той у меня нет.

Дед Ефим замолчал. Нож в его руке так и остался лежать на колене, и никто не решался нарушить тишину. Наталка смотрела на старика, и в горле у нее стоял ком, она вдруг ясно представила того молодого парня, который бежал по ржаному полю за собственной смертью, и Ефима, который тогда остался, но теперь сидел перед ней, в предсказанном Полудницей образе также выжидая смерть.

— Дед Ефим… — Дара присела рядом, обхватив деда за плечи. — Так выходит, это правда было? Я-то думала… ну, бабкины сказки, страшилки для малых. А вы вон как рассказываете.

— Правда, Дарушка, — ответил Ефим, не поднимая глаз.

— А почему вы раньше-то молчали? — спросила Дара. — Столько лет на хуторе живете, а никто от вас слова не слыхал.

— Да как-то повода не было. — Ефим наконец посмотрел на нее.

— Значит, и подружка моя Любаня… — Наталка сжала ведро. — Она в полдень ушла. Сказала, на минуту, за травой. И все. Три дня ищут, собак пустили, а толку нет. Дед Ефим, скажите, ее тоже она забрала?

— Ежели девка в полдень и в поле одна пошла, то Полудница могла и забрать. Заводит в самую рожь, где тень не падает, и там…

— Ну что там? — шепотом спросила Наталка.

— А то ты не слышала... — Ефим отвернулся.

Наталка всхлипнула и закрыла рот ладонью. Ведро снова звякнуло о землю, покатившись в пыль.

— Не воет, не кричит, не зовет на помощь, — продолжил Ефим, глядя куда-то вдаль, где за околицей лежали поля. — Жертва ее стоит, как вкопанная, и смотрит в ее зеркало, а потом падает, и все. Тихо так становится, что даже колосья не шелохнутся. Полудница жатву свою любит в тишине собирать.

Аксинья, все это время сидевшая неподвижно, тяжело поднялась с завалинки. Оперлась на палку, посмотрела сначала на Наталку, потом на Дару, потом на Ефима. И негромко заговорила, но так, что каждый услышал.

— Вот теперь ты знаешь, Дарушка. И ты, Наталка, знай. Не ходите в полдень. Ни за травой, ни за малиной, ни за грибами. Пусть хоть сто лет жара стоит, хоть дождь, хоть ветер. Полдень — ее час. Поле — ее дом. И пока солнце в зените, она хозяйка там, а мы незваные гости.

— А как же Любаня? — Наталка подняла на нее слезящиеся глаза. — Ее что, так и не найдут?

Аксинья перевела взгляд на деда Ефима. Тот сидел, сгорбившись, и снова медленно строгал, будто и не было никаких разговоров.

— Дария тоже не сразу нашли, — сказала Аксинья. — Она его по полям таскала, пока не наигралась. Может, и Любку твою еще найдут, а может, и нет. Она не всех отдает. — Аксинья перекрестилась. — Царствие небесное всем, кого она приголубила.

Все замолчали, и где-то вдали, снова каркнула ворона. Наталка поднялась и почувствовала, как что-то изменилось. Жара вдруг спала, будто ее сдуло невидимым ветром. Она посмотрела на небо и увидела, как от горизонта наползает тяжелая, сизая туча, закрывая солнце. Первая капля упала на сухую землю, оставив темный след. За ней вторая, третья. И вдруг хлынуло разом, стеной, будто небо прорвало.

Бабы заголосили, схватились за ведра, побежали прятаться под навес. Дара подхватила Наталку под руку, потащила за собой.

— Бежим, девка! Промокнем же до нитки!

Наталка бежала, но оглянулась. Дед Ефим так и остался сидеть на завалинке, не двинувшись с места. Дождь хлестал его по сгорбленной спине, и тек по лицу, по редкой седой бороде, а он все строгал свою палку, будто не замечал ничего. И Наталке вдруг показалось, что за стеной дождя, где-то там, за огородами, в серой пелене, стоит высокая белая фигура и смотрит на деда Ефима. Смотрит своей зеркальной гладью, в которой отражается мокрое небо и поникшие колосья. Она вздрогнула и крепко зажмурилась. Затем открыла глаза, и видение исчезло, лишь дождь все шел и шел, смывая жару, и укладывая пыль. Но каждый теперь знал, как только выглянет солнце, и оно вновь окажется в зените, ведьма жары выйдет на свою жатву.

Потому что поле — ее дом.

Полдень — ее час.


Бар с того света

Подняться наверх