Читать книгу Хроники Арли. Книга 1. Где я? (Переиздание 2025) - Владимир Валерьевич Комарьков - Страница 2

Вам приходилось в вашей жизни одной-единственной фразой перечеркивать все? Я даже не знаю, как выразить это «все» словами. Ну, нет в человеческом языке настолько емкого слова, которое отражало бы глубину и пронизывающую ясность того, что следует в него вложить. Как будто ты ещё есть, смеешься, плачешь, ругаешься, дерешься, наконец. А после тебя уже нет.

Я лежал в своём отнорке, на том же самом месте, где очнулся в первый раз, и тупо разглядывая стену перед собой. Иногда мне казалось, что зеленоватое свечение начинает пульсировать в такт сердцебиению, но спустя какое-то время ощущение проходило. От лежания на твердом затекала спина, каменная крошка впивалась в кожу, и холод пробирал до костей, но мне не было до этого дела.

Сколько времени прошло с тех пор, как я встретил Трока? Трок – это тот самый мужик, который периодически чешет об меня свои кулаки. А что поделаешь? Со своим ростом я почти ни разу так и не смог собрать свою норму улиток, а, следовательно, и с едой у меня проблемы. Правда, в последний раз ему за это досталось, и я с затаенной радостью наблюдал, как здоровяк безмолвно сносит побои людей местного вожака. Впрочем, очень скоро стало ясно, что за все нужно платить и за бесплатные развлечения тоже. После экзекуции Трок с наслаждением вымещал свою боль на подопечных, заставляя их искать укрытие в любой щели, лишь бы подальше от кулаков десятника. Досталось тогда и мне. Вспоминая отбитые ребра, я решил, что лучше вынести порцию обычных пинков, чем терпеть, пока у разъяренного десятника кончатся силы.

Живот возмущенно квакнул: он опять настойчиво напоминал о еде, но к чувству голода я привык, как, наверное, привыкают к комарам в тайге. Жизнь впроголодь в штольнях – в порядке вещей. День или два с пустым животом – не катастрофа.

Время – это отдельная песня. Сложно вести подсчёт, когда для тебя нет разницы: день на дворе, ночь или раннее утро. В мрачных коридорх всегда темно. Ни часов, ни телефонов тут нет. Единственное, что позволяло хоть как-то ориентироваться – это рабочие смены. Возвращаясь обратно, я брал в руки кремень и старательно царапал стену, доказывая себе самому, что жив еще один проклятый день. Каждая черточка на стене, накарябанная моей рукой, доказывала, что я ещё существую. Если бы не мой календарь, разуму не за что было бы цепляться. Я скреб камень, выдавливая из надежды еще один шанс, и истово верил, что осталось ещё чуть-чуть. Осталось немного. Ибо, кроме надежды, у меня ничего не осталось. Тридцать чертовых палочек на стене, и каждая стоила вечности.

Сбежать с плантации нечего было и думать. Во-первых, в верхние коридоры нас не пускали, а по слухам, там тот еще лабиринт. Во-вторых, любая попытка каралась смертью. Нам специально показали тело несчастного, который осмелился зайти дальше других. От вида его перепаханной кнутом кожи я до сих пор просыпаюсь в кошмарах.

Не знаю, на что мы надеемся, но я дал себе слово, что, как только почувствую, что теряю силы, обязательно испытаю судьбу. Лучше такая смерть, чем попасть в котел на обед рабам.

Впрочем, иногда голова прояснялась, заставляя анализировать происходящее, и тогда я вспоминал о самом первом дне в этой клоаке.

Мой обидчик и мучитель, выглядел точь-в-точь, как и я: бесформенная юбка, накидка с прорехами и веревка на поясе с измочаленными краями. Совсем не так я представлял себе профессионального похитителя.

Его облик настолько отличался от того, что я ожидал увидеть, что мне не удалось сдержаться.

– Мужик, ты кто?! – выпалил я, и вот тут меня накрыло по-настоящему. Потому что это был не мой голос…

Осознание того, что я говорю не своим голосом повергло меня в шок гораздо больший, чем все произошедшее до того. Даже к пропаже телефона в конце концов можно привыкнуть, но к тому, что у меня украдут и голос, я оказался совсем не готов. Из моего тела словно вышибли дух, и я превратился безмолвного наблюдателя, никак не реагируя на новую порцию тумаков.

Наконец, мой мучитель окончательно выдохся. Брезгливо потыкал ногой жертве в лицо, видимо, чтобы убедиться, что не забил насмерть. Мое тело откликнулось стоном, и тот, удовлетворенно хмыкнув, потопал по своим делам, оставив меня наедине с болью и неизбежностью.

Гораздо позже, собравшись с силами, мне удалось отползти обратно в отнорок. Я попытался извлечь из непослушной глотки «свой» голос, и после долго сидел в прострации, понимая лишь то, что произошла какая-то чудовищная катастрофа. Дальнейшее показало, насколько ужасно мое положение, и дела обстоят еще хуже, чем я мог даже предполагать.

Впрочем, обо всем по порядку. Ведь для начала, как порядочному человеку, мне следовало представиться. Да, как порядочному человеку… Звучит, конечно, двусмысленно. Особенно теперь. Почему, спросите вы? Потому что у меня нет ответа на этот вопрос. Я не знаю, кто я. Я не представляю, где я. И уже порядком сомневаюсь, человек ли. Только в одном я уверен на все сто: я это не я.

Тот, другой, оказался явно моложе. Как я это понял? Таким голосом говорят, когда тебе нет и семнадцати, а хочется выглядеть старше. Тембр постоянно «ломался», не желая подчиняться владельцу.

Я взглянул на руки и вздохнул: не мои. Кисти заметно тоньше, пальцы длиннее и тоньше. Прямо как у пианиста. Если, конечно, смыть грязь, привести в порядок обломанные ногти и вообще хоть как-то облагородить.

Было и еще кое-что, что меня беспокоило. В тот же день я выяснил, что не могу лежать на спине. Лицом вниз – пожалуйста, на боку – ради бога. А на спине никак. Как будто кто-то нацепил на загривок здоровенный рюкзак, который ни снять, ни сдвинуть. После тщательной проверки, по крайней мере в тех местах, куда дотягивалась рука, опасения подтвердились: я стал обладателем нешуточных размеров горба. Кожа там на ощупь казалась сморщенной и шершавой, да и в размерах я тоже ничуть не ошибся. А через несколько дней, когда судьба в лице Трока завела меня в коридор с высокими потолками, я обнаружил, что и сам сильно хромаю, потому что одна моя нога оказалась короче другой.

Так что я больше не я.

Бывший я – это Александр Гроцин, двадцать три года, сын владельца финансово-промышленной группы, а не подземная крыса. Я – это квартира в центре столицы с видом на парк и дизайнерским ремонтом, а не мрачные, узкие, темные вонючие коридоры, высеченные из камня, покрытого светящимся в темноте мхом. Вместо изысканной мебели – каменное крошево, полусгнившее дерево и крысы размером с закормленную собачку соседки напротив.

Еще я – это костюм от «Каналли», который шился на заказ, а не лоскут дерюги. Это сумка «Луи Виттон» из Мюнхена, которую я забрал прямо с витрины. Или взять мой любимый ремень от «Гермес», с пряжкой, сделанной в единственном экземпляре. Где ты? Почему ты превратился в грубую лоснящуюся ворсом веревку, на которой узлов больше, чем всего остального? Про ароматы, которые витали в пещерах, нечего и говорить. Господи, как я сюда попал?! И куда, сюда?? Вася, куда ты меня запихнул, гнида?! А, главное, за что мне все это?

Но все это в прошлом. Так что разрешите представиться снова: меня зовут Иан. Мне не больше шестнадцати лет. Я теперь небольшого роста. Хромаю. У меня горб, отчего без грима могу играть Квазимодо. Но больше всего мне досаждает другое – язык! Я ни черта не понимаю, что вокруг говорят, и это доставляет мне множество неприятностей к тому набору, что уже есть.

Впрочем, здесь, в штольнях, особые знания языка не требовались. Уже через несколько дней я уразумел, что попал на своего рода плантацию, которую содержала целая банда. Похоже, тот, кто занимался моим переносом, никаким выбором не утруждался и засунул меня на самое «дно» социальной лестницы – в раба. И не просто раба, а отребья на самом дне. Наша жизнь не стоила ничего. Наверное, у коровы имелось больше прав, чем у любого здесь, даже Трока. И нас тут таких, по ощущениям, примерно сотня. Свой вывод я сделал на основании того, что наш десятник обхаживает десять «душ», а таких, как он, в пещерах – не так уж и много.

В обязанности рабов входило до изнеможения заниматься сбором улиток, которых потом банда куда-то переправляла. Этих здоровенных, размером с полкулака, тварей в заброшенной части штолен водилось море, и такие, как Трок, уводили свои груды в поисках именно таких ответвлений. За «улиточные» места шла нешуточная борьба. Нередко груды между собой дрались. Но так как потеря работника не лучшим образом отражалась на «деле», соперничество негласно запрещалось доводить до убийства. Но конкуренция между десятками не утихала, и увечные попадались на каждом шагу.

Мне «повезло», я принимал участие в парочке таких стычек и после лишь отлеживался несколько дней. После Трок размахивал кулаками перед моим носом и рычал, требуя вставать на «работу», но даже в его куцем мозгу билась мысль о том, что своих калечить нельзя, и он оставил меня в покое. Однако, долго разлеживаться было не в моих интересах: нет улова – нет пищи. Это правило соблюдалось неукоснительно.

Рацион рабов разнообразием не отличался – тот, кто в банде отвечал за кормежку, каждый день готовил похлебку из мха и тех же улиток. Рабы бежали и ползли на запах ужасного варева, почти перебивавшего окружавшую вонь, с таким рвением, что мне с моим субтильным телосложением зачастую не находилось места. Они зачерпывали руками и, запрокидывая голову, глотали обжигающую жижу, злобно расталкивая друг друга. Таким же как я, оставалось лишь надеяться, что десятники прогонят чересчур жадных или удастся соскоблить хотя бы нажарку со стенок котлов. Впрочем, и за это подчас приходилось драться.

Трок и остальные десятники питались из другого котла, но тоже объедками. Мне не раз приходилось видеть, что члены банды, приближенные к «царю», относятся к ним ничуть не лучше, чем те – к своим подопечным. Все мы для них, похоже, лишь мусор. Чуть погодя я заметил, что размер съеденного напрямую влияет на способность человека соображать. Те, кому доставалось больше, становились похожими на коров. Мне стало страшно. То ли в нашу пищу что-то умышленно добавляли, то ли мох с улитками в принципе угнетающе действовал на сознание. Такой участи для себя не хотелось, потому передо мной постоянно был выбор: оставаться голодным и терять силы или рискнуть, чтобы прожить подольше.

Впрочем, со временем я несколько успокоился, придя к выводу, что на меня эта штука почему-то действовала не так, как на всех остальных, но старался это особо не афишировать.