Читать книгу Ермак. По следам легенды. Историческое расследование - Вячеслав Софронов - Страница 4

Вряд ли вы встретите на карте мира название этого города. Меж тем в прошлые века, во времена существования Российской империи, город этот был удостоен чести значиться на всех европейских картах наряду с Парижем, Римом, Берлином, Веной, Петербургом и Москвой. И говорили о нём уважительно, иногда даже шёпотом, с боязнью и трепетом, потому как оказаться в нём хотел далеко не каждый. А кто и ехал туда, то обычно не по своей воле, а по царскому указу, с добавлением к тому: «…направляется имя рек такой-то… на жительство в места, не столь отдалённые».

Служил тот город не только местом ссылки тех, кто с законом не в ладу, но и прочие заезжие люди никак не могли миновать его, не получив разрешения на проезд от главного сибирского воеводы. Пришло время, и тех воевод сменили губернаторы, оставаясь все так же полновластными сибирскими властелинами.

Природа сама подсказала для главного сибирского города одно из лучших и красивейших мест во всём неохватном крае тайги, своенравных рек, озёр и болотных топей, поместив его на вершине холма при слиянии двух водных стихий: Иртыша и Тобола.

И на том мысу царским указом заложили град под названием Тоболеск, а все земли вокруг подчинили власти наместников самодержавных правителей.

Год за годом тянулись, текли, как речные воды, века, отстукивали часовым боем дни, годы, менялась власть и её ставленники… После того как город покинула изгнанная из столицы семья последнего Российского императора, пришла власть иная, оказался Тобольск, как и многие старинные русские города, не в почёте, а в самой что ни на есть опале. Хорошо хоть на прежнем месте позволили остаться, не обнесли колючей проволокой, желая искоренить былые заслуги.

А что осталось? Память народная отживших свое старожилов о прежнем величии города да покосившиеся домишки от прежних крепких хозяев, а еще музейные экспонаты под стеклом в пыльных витринах. И тишина по ночам, пронзаемая тревожными гудками пароходов, подающих сигнал о своём прибытии. Да реки ещё текли всё так же неумолимо в сторону северных морей, неизменно затапливая город по весне и надолго отрезая его от внешнего мира.

Но жизнь внутри городка по-прежнему теплилась, пусть не столь активно, как в былые времена, но горожане были и тем довольны, занятые кто домом, кто работой, поездками по гостям или пустыми соседскими разговорами.

В городе остались от прежних времен две школы, две больницы, две тюрьмы, один институт, полдюжины техникумов и полтора десятка магазинов. Но главной гордостью служил местный музей, основанный когда-то в императорскую годину и с тех самых пор существовавший за счёт государства без особых перемен и треволнений. Не сразу, но со временем музей разместили в палатах изгнанного, а точнее убитого революционным матросом владыки, чьи мощи теперь покоились также рядом на архиерейском дворе в древнем и почитаемом соборе. А именем революционного матроса власти без лишней скромности нарекли одну из городских улиц.

После безвременной гибели сибирского владыки его покои недолго пребывали без хозяина. Вскоре там разместили отловленных и свезённых отовсюду беспризорников. Злые и обиженные на весь белый свет, лишивший их непонятно за какие грехи родителей, голодные оборванцы в короткий срок привели роскошные владыческие покои в состояние, близкое к скотскому: выломали старинные иконы из резных иконостасов, украшавших две домовые церкви, и топили ими нещадно дымивший камин. Шторы из парчи, висевшие на огромных в рост человека окнах, сгодились оборванцам на плащи и накидки, из-за обладания которыми они вели непрестанные потасовки. Портреты с изображениями предшествующих митрополитов и архиереев они порезали на игральные карты и часть из них удачно обменяли на картошку и прочую снедь на местном рынке.

Но больше всего их притягивали дубовые перила, обрамляющие мраморные лестничные переходы меж этажами. К ним с раннего утра выстраивалась очередь из чумазых оборванцев, мечтающих получить право хоть разок скатиться вниз по широченным перилам под несмолкаемый визг соплеменников.

Наконец новая власть, не выдержав буйства и неукротимого разгула голоштанной братии, больше напоминавшей несовершеннолетних разбойников, тем более что в самом городе и вокруг и без того хватало заправских бандитов и выпущенных на волю арестантов, решилась прекратить архиерейский бедлам и освободить стоящие у них под носом владыческие покои от озорников. Были предложения привести всех поголовно прямиком в простаивающие без дела тюремные казематы, но побоялись бунта малолетних арестантов.

Тогда встал вопрос о переселении их в Знаменский монастырь, находящийся в подгорной части города. Вот только в братском корпусе монастыря уже ранее разместился армейский лазарет для доблестных красноармейцев, участвовавших в классовых боях местного масштаба. Потому выбор свой и без того измотанные неразрешимостью свалившихся на них бед и насущных бытовых вопросов опять-таки направили на владения церкви христовой, вспомнив про загородный девичий монастырь.

В короткий срок собранный комитет из борцов за светлое будущее всего прогрессивного человечества единодушно проголосовал за вторичное освобождение ставших для власти немыслимой обузой архиерейских покоев от беспризорной вольницы.

Наряженная в лохмотья толпа оборванцев под неусыпной охраной бывших тюремных надзирателей, заскучавших без привычного дела, с заряженными наганами в руках, а некоторым после недолгих колебаний доверили даже трёхлинейные винтовки с примкнутыми для большей острастки штыками, выступила из Софийского двора под недовольный гул и нелицеприятные выкрики из толпы местных обывателей и сбежавшихся по этому случаю истово верующих граждан.

Кто-то тут же пустил слух, что будто ждут приезда нового владыки, успевшего принять новую антихристову веру, и по такому случаю освобождают прежние владыческие покои. Народ, и без того вздыбленный предшествующими событиями, ни в какую не желал принимать новую власть, но приученные подчиняться присланному кем-то сверху начальнику плевался, но терпел комиссаров в кожанках, перепоясанных отнюдь не Андреевскими, а пулеметными лентами со зловеще поблескивающими в них боевыми патронами.

Никого уже не удивляли, а тем более не волновали расстрелы, случавшиеся всякий раз со сменой власти. Больше настораживал надвигающийся на город голодный год и полная бесперспективность дальнейшего существования. Может, потому любой маломальский митинг, возникший по самому никудышному поводу, а повод всегда находился, перерастал в обычную бузу и столпотворение. Народ сбивался в толпу обычно подле Базарной площади и вскоре мигом обрастал зеваками, испытывавшими неукротимый, вполне понятный каждому смертному животный голод, каковой собравшиеся пытались утолить на тех митингах пищей для организма вредной, участвуя в общем галдеже и улюлюканье. Они с надеждой вслушивались в очередного пылкого оратора, предлагавшего то отменить комендантский час, то всем мужикам отрастить бороды и ходить при них до полной смены власти.

Вот только выступающие там горлопаны-ораторы ничего путного предложить не могли и каких-то новых способов, как добыть всем и каждому пропитание, не ведали. Чего уж там говорить о судьбе архиерейского дома, до которого не было дела не только властям, но даже самым что ни на есть квасным патриотам, ратующим за сохранение сибирской веры и самобытности.

Так или иначе, архиерейские покои вновь опустели, не дождавшись очередного хозяина… Ветер беспрепятственно гулял по его просторным залам, топорща не до конца сорванные обрывки некогда изящных, расписанных старательными мастерами своего дела обоев, со следами цветущих райских кущ, палестинских храмов и оазисов с ангелами, взирающими сверху с немым удивлением на деяния детей божьих. И сами горожане не могли до конца осознать, кто они теперь есть: страждущие путники, ведомые своим новоявленным Моисеем, или сыновья Каиновы, убивающие без разбора своих и чужих братьев, а может даже свежеиспеченные варвары, верующие лишь в золотого тельца, давно ими утерянного.

Если и была меж ними какая-то вера, то только в свою природную силу, дарованную им предками, дедами и прадедами, вскормившими сибирскую землю своим потом, слезами, вставшими грудью навстречу былым невзгодам и через это твердое стояние на родной земле уверовавшими в Божье покровительство и заступничество.

Потому рано или поздно вспомнилось им о былых делах, совершенных едва ли не былинными богатырями, пришедшими на эту землю когда-то первыми, смирившими воинственные народы, заложившими города и остроги и поплывшими на стругах по сибирским рекам всё дальше и дальше на Восток, до самого конца земной тверди.

Да и власть смекнула, что не скоро рай земной в их пределах наступит. А потому покамест не лучше ли вспомнить о тех былых делах и заслугах. Главное, есть на что кивнуть, кому без оглядки можно поклон отвесить. Как кому? Тому самому человеку, чей лик висел едва ли ни в каждом обустроенном по-хозяйски жилище на видном месте рядом со святыми образами. Коль иконы ныне, как сказывают, под запретом, то насчет героев народных пока что молчок. А в городе Тобольске тот герой слыл самым что ни на есть богатырем, ничуть не ниже, чем Илья Муромец или Добрыня Никитич.

Александр Невский с Дмитрием Донским, как выяснилось, происходили из княжеского рода, зато наш атаман числится то ли разбойником с большой дороги, то ли воинским начальником. Кто его разберет… В народе о нем и песни слагают, и рассказы разные услышать можно. Даже татары сибирские, с коими он хоть и не один год воевал, и то тайно к нему на могилу приезжают поклониться. Одно слово, героем он был и героем остался. И никто тому перечить не станет. А имя его Ермак Тимофеевич. О нем всяк человек в Сибири знает и уважительно имя его произносит…