Читать книгу Ермак. По следам легенды. Историческое расследование - Вячеслав Софронов - Страница 5

…Остался в Тобольске с царских времен музей, некогда опекаемый самим императором. Теперь же, решили местные властители дум и судеб, о том не столь давнем прошлом в наступившие лихие времена вспоминать не следовало и даже в мыслях лучше не держать. Хотя, если разобраться, вроде бы ничего в тех музейных коллекциях особо противозаконного или, сохрани Господь, противного к свершившейся революции в музейных сокровищах многочисленные комиссии не обнаружили, а что и было, спешно предали огню или на свалку свезли от лишних пересудов. Главное, отыскали проверяющие среди многих вещей и предметов статую того самого Ермака и портреты его, маслом написанные. Никто и спорить не стал, когда постановили разместить в бывших архиерейских покоях те портреты, а саму статую водрузить у самого входа, а в залах оружие былых времен разложить, чтоб народ иных мыслей в пустых головах не держал и, глядючи на те древние изделия, о тех диких народах дурно не думал.

Сказано – сделано. Мигом всё перевезли, каждой вещице свое место определили, штат для охраны завели из числа людей знающих, плату за вход определили. И потекла жизнь музейная, мало отличная от прежней. И народ вслед за тем успокоился, перестал ждать владыку нового, поскольку палаты его иным делом заняты. А для пущей острастки поставили перед музейным домом осадные орудия дулами, направленными в сторону городских строений. Понимай как хочешь. Кто не совсем глуп, с тех самых пор всё правильно и понял, деткам своим завещал: живите в ладу с новой властью, какой бы она ни была, и об иных порядках сроду не помышляйте.

Так древний Тобольск медленно и неуверенно вписывался в новую жизнь. Он словно огромная груженая баржа, лишившаяся привычного буксира, уже по инерции входит в порт для швартовки, поворачиваясь то одним, то другим боком, подгоняемая течением и, наконец, со скрипом и скрежетом, ударившись о причальную стенку, замирает в ожидании своей дальнейшей участи.

Серая масса бывших губернских служащих спешно пыталась устроиться в новоявленные губ- и райотделы; кто простым бухгалтером в какую-нибудь артель или мастерскую; кто билетерами на речную пристань, стараясь изо всех сил продемонстрировать свою преданность и лояльность и тем самым обеспечить себя и семью хоть каким-то маломальским пропитанием.

Бывшие купчики не стали сидеть и ждать начавшихся чисток и проверок, а потому первыми умыкнули из города, осели в близлежащих деревнях и поселках, мечтая уехать куда подальше, лишь бы не столкнуться нос к носу со своими бывшими земляками. Проще было тем, кто служил на флоте. На них при новой власти оказался изрядный спрос, будь ты хоть матрос, хоть механик иль там кочегар. Нужны были и дрова для пароходов, а потому самые бойкие и шустрые мужички сколачивали свои артели по заготовке и вывозу пригодных к топке дровишек с отдаленных и близлежащих делянок, к тому же никем теперь не охраняемых и легко доступных каждому.

Начал потихоньку заполняться короткий срок пустующий централ тюремного острога, куда, опять же, понадобились охранники, которых в городе оказалось более чем в избытке. Многие пожелали быть нужными новой власти и жить на всем готовом и без особых хлопот вселяться в казенное жилье. За тюремную службу платили, да еще и обмундирование ссуживали из старорежимных запасов, правда, прежние погоны и кокарды с шапок предусмотрительно поснимали во избежание разных толков.

Потихоньку втянулись в свою новую службу и вновь набранные музейные работники из числа учителей, библиотекарей, а то и просто людей грамотных. С доставшимся им богатством, сваленным куда и как попало на нижнем этаже огромного архиерейского дома, следовало как-то разобраться, изучить, привести хоть в какой-то порядок.

Начала выходить единственная городская газета, и знание истории в новом свете происходящего оказалось как никогда нужным. Вот тут-то и возникли первые разногласия вокруг личности сибирского атамана. Секрет состоял в том, что едва ли не любому и каждому из живущих в Сибири нынешних советских граждан был он симпатичен и дорог. Но вот ведь какая закавыка выходила: как быть с местным населением, которому теперь стало позволено открыто и всенародно выражать свою волю?! Пусть не до конца, но в определенных пределах дозволенного. А ну как они пожелают объявить себя независимыми от всей страны, названной СССР? Как тогда быть?

Опять же, закавыка: на самом видном месте возвышался в городе возведенный в царские времена гранитный обелиск с хвалебной надписью: «Покорителю Сибири». Не сносить же его, право дело. И сад на том холме вокруг обелиска его имя носит. Есть над чем задуматься не только городским управителям, но и тем, кто на самом верху сидит. Стоит ли народ волновать ради памяти об одном человеке, к тому же много веков назад, по слухам, утонувшего, а может и убиенного. Пора бы и забыть о тех временах, о светлом будущем начать думать, кто ж мешает? Одним словом, история с Ермаком Тимофеичем темная, а у новой власти и без него забот хватало. Тем более все дела, случившиеся до революционного переворота, свершались не русским народом, а царями-кровопийцами. Вот и все ответы на те непростые вопросы…

Вняли тобольские начальники тем доводам и наиболее рьяных восхвалителей подвигов ермаковых казаков приструнили. Памятник пока что оставили как есть, до тех пор, пока сверху какое иное решение не спустят. А сад вот, во избежание лишних пересудов и неправильного понимания, переименовали в Пионерский. Тем более пионеры, как и ермаковы казаки, всегда и во всем первые. Чем худо? Кто не дурак, опять же, поймёт, а нет – так ему подскажут.

Не успели со своими домашними делами разобраться, как страшная война нагрянула. Тут и в самом деле не до самоопределения отдельных народов и наций, живу бы остаться. Все мужики в короткий срок на фронт ушли, а у тех, кто остался, старики да бабы, головы совсем другим оказались заняты. Долго после войны раны зарубцовывались. В Сибири хоть фронта и не было, а всё одно разруха едва ли не полная. Опять же, не до героизма, детей бы вырастить, хозяйство обустроить, пожить в тишине и спокойствии.

Впервые народ головы от земли поднял, когда первый спутник в космос запустили, а вслед за ним и Гагарина. Поняли, жизнь налаживается.

…Учился в те годы Пашка Хворостов в школе в начальных классах, когда услышал по радио объявление о первом в мире космонавте голосом самого Левитана. Впечатлился, побежал отца с работы встречать. И всё ему о том выпалил. Отец в ответ лишь улыбнулся, но ничегошеньки не ответил. Может, потому, что на работе о том узнал или в газете прочёл. Вот как-то так каждый из них эту новость по-своему принял. Но потом отец расщедрился и, отправившись на прогулку со своим спаниелем Марсиком, захватил с собой и Павлика.

Рядом с их домом через небольшой овражек находился засаженный когда-то хвойными деревьями сад Ермака, оставшийся в памяти старожилов именно под таким названием, хотя табличка при входе гласила: «Сад пионеров». Когда-то там была эстрадная площадка для танцев и даже кинотеатр, но со временем строения обветшали не столько за давностью лет, сколько от небрежности содержания. Эпоха всеобщего самовозгорания ветхого жилья была ещё впереди, но во избежание поджога или по иной причине эстраду и кинотеатр разобрали. А неподвластный огненной стихии шпиль монумента покорителю Сибири продолжал рассекать налетавшие на него ветра и с востока, и с запада в окружении вкопанных в землю пушечных орудий, окованных гроздьями цепей, служивших как бы предостережением всякому желающему переиначить прошлое.

Паша не помнил, о чем они тогда говорили с отцом во время их редкой совместной прогулки, но один свой вопрос он запомнил точно:

– Папа, а кто был этот Ермак?

Отец ответил в своей обычной манере:

– Вырастешь – узнаешь…

Может, не хотел отвлекаться от своих мыслей о чем-то более важном, а может и впрямь решил, рано сыну постигать вопросы истории, тогда как далеко не каждый взрослый может в них разобраться.

Но Пашка это запомнил и нет-нет повторял про себя:

– Ермак-ак-ак. Ер-мак-мак-мак…

Было в этом имени что-то притягательное и одновременно грозное, пугающее, видать, не зря его так прозвали. И не важно, кто он был на самом деле. Главное другое: имя само по себе многое говорило о том человеке.

Было оно весомо. Строго. Жестко. И для русского уха непривычно. Так и веяло чем-то древним, потаенно-заповедным, таинственным.

Может, уже потому Павел стал частенько повторять имя или прозвание человека, о котором ему самому было ничегошеньки не известно. Тогда он еще не знал, что можно в любой библиотеке взять энциклопедический словарь, найти имя сибирского атамана и прочесть о нем всё, что собрали ученые. Нет, он шел своей тропой, как странник, не доверяющий компасу, а веривший собственному чутью, интуиции, особым приметам, рассказам встреченных им таких же путешественников, знающих обо всем на свете.