Читать книгу Бульварное чтиво - Александр Казимиров - Страница 30
Житие мое
VIII
ОглавлениеПрошло лет двадцать или чуть больше, точно сказать не могу. Не слежу за течением времени. Какой смысл подсчитывать, сколько прожито и гадать – сколько осталось? Давно грохнули Колю: деревенские сбытчики антиквариата научились считать барыши, и весьма недовольны, когда их стараются обмануть заезжие прохиндеи. Иришка выскочила замуж, остался я один, бессмертный и неувядаемый. Работать бросил, переоформил фирму на крестника; тот ежемесячно приносил мне причитающийся конверт с деньгами. О синекуре я мечтал всю жизнь. Мечты сбылись! Крестнику я доверял полностью. Веселый и общительный, как мать, он в необходимый момент становился неразговорчив и тверд, как Михалыч, навечно поселившийся в стационаре для душевнобольных. Выписывать его не собирались; по суждению докторов, он представлял опасность для общества. Сашка навещал отца, однако тот не узнавал сына, именовал нетленным снабженцем и хихикал. Потеряв рассудок, Михалыч напоминал манекен с безумными глазами.
Вокруг меня вьются мошкарой не до конца спившиеся интеллигенты. Я их не привечаю, но и не гоню. Мало ли кто пригодится в дальнейшем. Усмехаюсь своим прагматичным рассуждениям.
С приходом сумерек овальное в деревянной, треснувшей раме зеркало теряет блеск, становится мутным, стирает контуры проглоченных вещей. Оно и так-то не радует полинявшей амальгамой, а по вечерам так вообще. Отражение моей физиономии окончательно портит настроение. Судя по нему, кажется, у меня не все дома: припухшие, чуть ошалевшие глаза, поседевший ежик волос. Я не брился пару дней, и лицо выглядит хреново. Все обрыдло, ничего не хочется делать, даже следить за собой. Бессмысленная, однообразная жизнь без праздничных дней угнетает. Гулянки с друзьями-маразматиками не добавляют позитива: мед становится горше полыни, если его жрать ежедневно с утра до вечера.
Книги, доставлявшие когда-то радость и открывавшие мне новые горизонты, похоронены в шкафу. Сюжеты их стерлись из памяти и желания воскресить их – не наблюдается. С возрастом я стал раздражительным, и что страшнее всего – мизантропом. Бесит рутина бытия. Если бы я мог, то содрал бы с себя кожу, зашвырнул ее в угол и ушел, куда глаза глядят.
Соседка с первого этажа, заведующая не пойми чего, высокомерно заявляет, что праздники делает сам человек, и в то же время ждет не дождется, когда наступит Новый год или день рождения. Ей хочется веселья и подарков. Отчего бы ей не сделать праздничным днем понедельник или другой рабочий день? Есть выражение: «На работу как на праздник!» Но она его забыла или игнорирует. По понедельникам любительница превращать жизнь в сабантуй хнычет – впереди неделя производственной каторги и страданий. Бог с ней, я живу по другому уставу.
Над городом висит марево. Перекатывается горячими волнами, обжигая легкие и отнимая силы. Ощущение, будто находишься в парной или в аду. Стены дома накалились как мартеновские печи. Я так и не обзавелся кондиционером, стал слишком расточительным: покупаю всякую приглянувшуюся дрянь, и к тому же люблю залить за воротник. Квартира, как музей хлама, завалена ненужными вещами. Если присмотреться, то можно увидеть в серванте фарфоровые статуэтки гармонистов, замерших в полете танцовщиц. Они играют и пляшут среди хрустальных рюмок и всяких розеток и вазочек. На столе – миниатюрная копия ягеллонского глобуса. В ящике серванта притаились газовый «Вальтер», переделанный под стрельбу боевыми патронами, и золингеновский нож. Я, вообще, ценю немецкое оружие. Зачем я все это приобрел? Зачем истратил кучу денег – не знаю – просто захотелось! А вот на кондиционер рублей не хватает, сколько ни копи!
Тошно от одиночества, тянет к народу. Выхожу из дома, тащусь в парк. Там еще гуляют те, кому жизнь не набила оскомину. Слышен смех и фальшивящий перезвон гитары; из кустов – возня и пьяная ругань. Побродив по осиротевшим аллеям, сажусь на обшарпанную многочисленными задницами лавку. Вечерний воздух дарит свежесть; запах травы и пыли щекочет ноздри. Сижу, вслушиваясь в стихающий уличный гул, и незаметно для самого себя отстраняюсь от всего. Веки слипаются. Вроде погружаюсь в дрему, а все слышу и даже вижу. Или это уже мимолетные сны? Удивительное состояние! Со стороны я похож на медитирующего йога или прикорнувшего алкаша. Из «невесомости» меня выводит женский голос. Передо мной возвышается глыба в широченном платье-сарафане. У нее могучая шея и покатые, как у грузчика, загорелые плечи. Для полноты картины даме не хватает весла.
– Молодой человек, не скажете сколько время?
Нашла молодого! Мне давно за пятьдесят, я похож на Чехова без пенсне, усов и бородки. «Сколько время?» – невежа!
– Девять рублей двадцать копеек, – отвечаю я и вновь закрываю глаза в надежде, что меня оставят в покое. Хотя его уже не восстановишь, не вернешь иллюзорность видений. Гражданка не уходит. Стоит и смотрит на меня в упор. Думает, поди, будто я идиот. Черт с ней, пусть думает, что хочет.
– Вы так странно отвечаете, словно издеваетесь! Я о времени спросила, а вы…
Вот назойливая муха!
– Время – деньги! Так яснее? Сколько берете за ночь?
– Хам! – кривит напомаженные губы оскорбленная женщина.
От такого, как я, можно ожидать чего угодно, – наверное, решила она. Действительно, вдруг я захочу свистнуть ей в ухо или принародно изнасиловать?! «Проститутка!» – мысленно парирую я и забываю о ней. Женщина без весла погребла по асфальтовой реке. Я проводил взглядом ее могучую вихляющую корму. Пора идти домой. Там меня ждут не дождутся кальсоны, исполняющие роль трико. Я взял их на распродаже по бросовой цене. Им уже лет десять, а они ни разу не соприкасались с мылом. Свисают со спинки стула как обрубки ног. Были когда-то светло-голубые, сейчас потемнели и напоминают джинсы «Wrangler» с пузырями на коленях и без фирменного зиппера «Talon». Я похож на свои кальсоны. Запутался… на Чехова или все же на кальсоны?! А, черт с ним – на чеховские кальсоны. Чтобы никому из них не было обидно.
Как и Чехов, я пишу; но изредка. По старой привычке – эпитафии. Сочинить их не так-то просто. Это вам не любовные сопли по тетрадному листу размазывать. Лаконичное выражение своего отношения к покойнику и восхваление его благородства, даже если он им отродясь не обладал, требует умственного напряжения. Когда поступает заказ, сочиняю некрологи – посмертные анкеты, умалчивающие о нелицеприятных моментах в биографии жмура. Напишешь, прочтешь и думаешь: может, и обо мне такой дифирамб накарябают? Силюсь припомнить добрые дела, которых отродясь не совершал, и начинаю их выдумывать. Нет, никак не получается из меня доброго самаритянина, хоть тресни! Вектор моего мышления постепенно уходит в сторону религии. А вдруг Бог есть? Следит за мной с облаков и записывает каждый шаг. Хотя я в этом сомневаюсь. Шаг влево, шаг вправо – исключительно человеческое изобретение. А религиозная фантазия – интеллектуальный бич, – так я думаю. – Он ловко манипулирует разумом, выдает желаемое за действительное. Узник иллюзий становится их рабом до конца жизни. Молитвами уверяет себя в реальности нереального и жаждет вечной жизни. Идиотизм! Вечной жизни не существует! Самая длинная – у серых китов и каких-то экзотических акул. Те способны дотянуть аж до 570 лет! Я не кит и не экзотическая акула, людской век гораздо короче. Может, оно и к лучшему.
Слух улавливает возню за стеной. Так уж вышло, что проектировщики между квартирами умудрились воткнуть гипсокартонную стену. Как такое возможно – не пойму! За стеной живет молодая семья, шумная и веселая. Целыми днями у них гремит музыка. Иногда хочется достать «Вальтер», вломиться в их нору и расстрелять громыхающую басами японскую шарманку. Но я не ворвусь. Это только в кино все герои и всё возможно. На то оно и кино. Чтобы познать жизнь, ни в коем случае нельзя изучать ее по фильмам, а лучше – не смотреть их вообще. Лично я смотрю только спорт или новости. От них, правда, тоже настроение не улучшается и ума не прибывает. Скорее – расстройство. Чертов пессимизм довлеет надо мной, окрашивает все в темные тона.
Шум, между делом, за стеной набирает обороты. Весело подпрыгивает диван, впритык прижатый к стене. «Размножаются, зверьки!» – делаю я вывод. Раньше я обожал секс, потом стал к нему равнодушен: выплеснул в дорогих и недорогих женщин все запасы сперматозоидов и угомонился. Диван продолжает колотиться об стену. Отодвинуть его молодожены не догадываются. Им не до этого, они в творческом процессе. Каждый божий вечер, без выходных! Прижимаюсь ухом к розетке. Хочу приобщиться к тонкостям чужого наслаждения. Ничего сверхъестественного: стоны, хрипы и завывания. Надо выпить за молодых! У меня осталось полбутылки грузинского вина… и здоровенный кропаль гашиша, привезенного из киргизского городка Май-Лисай. Гашиш мощный, как уран, добываемый в тех краях! Это вам не ганджубас, которым торгуют барыги. От того только сухость во рту и хилая, еле уловимая эйфория. А то и вовсе без нее – одна вонь. Май-лисайский план сносит крышу, как атомная бомба Хиросиму.
Золингеновским ножом крошу бурый комок. На раз – много, прикидываю я, на два – мало. Вот дилемма! Выкурю все, пусть мне станет хуже. Достаю из выдвижного ящика серванта коробку папирос «Три богатыря». Не папиросы, а произведение искусства! Одна коробка чего стоит. Желтая, а на ней три бугая с картины Васнецова. Папиросы такие же могучие, как богатыри – огромные мундштуки с золотистым ободком под табачной гильзой внушают уважение. Это вам не «Беломорканал» и даже не «Казбек». Закончив с косяком, наливаю бокал Киндзмараули. Грузины лучшие мастера виноделия! Подкрашенный химическими добавками вермут или «Аромат степи» – напитки ханыг – и рядом никогда не стояли даже с самым паршивым вином кавказских аборигенов.
От глубокой затяжки свербит в горле. Хочется кашлянуть, с трудом сдерживаю себя. Ядреный дым заполняет легкие, бьет по мозгам. Вторая затяжка усиливает эффект: голова тяжелеет и начинает кружиться. Стоны соседей отходят на другой план. На первом – волшебство, в которое я погружаюсь. Утонувшая во мраке комната походит на бесконечную вселенную. Светодиодный индикатор телевизора выглядит одинокой звездой в погасшем небе. Третья затяжка и глоток вина поднимают меня в воздух. Все, законы гравитации, или как там ее называют физики, преодолены. С папиросой в зубах и бокалом я плыву в темноте и приземляюсь у розетки. Прижимаюсь ухом. Молодые еще не закончили свои бесноватые игры и продолжают истязать себя любовью. Вот где ненасытные природные инстинкты проявляются во всю мощь. Собаки давно бы уже кончили и повернулись друг к другу хвостами. Эти же экспериментируют с позами. Надо посмотреть, что там у них, какая нынче позиция в приоритете?! Заглядываю в отверстие розетки. Темно. Хитрые сволочи! Конспирируются! После затяжки мое зрение становится острее. Я вижу, как молодой кролик скачет на крольчихе. Неожиданно он замирает и прислушивается. Батюшки! С обратной стороны розетки меня изучает неподвижный, стеклянный и холодный, как у питона зрачок. Может, это вовсе и не кролик? Мне становится дурно, будто поймали за руку в момент кражи. Ничего, сейчас я устрою Варфоломеевскую ночь!
От сбежавшей с дальнобойщиком очередной жены-подруги остался клубок шерстяных ниток, проткнутый спицами. Когда я смотрю на него, то представляю голову гейши с традиционной прической, из которой торчат канзаши. Выдергиваю длинные стальные иглы, допиваю вино и подскакиваю к розетке. «Сейчас ты, сука, попляшешь!» – ободряю я себя и вонзаю спицы в наэлектризованные от вида распутства отверстия. Последнее, что я помню – ни с чем несравнимый удар, парализовавший тело. Он оказался гораздо мощнее май-лисайского гашиша. Меня найдут через неделю, может, через две. А может, спохватятся через несколько лет за неуплату услуг ЖКХ. Придут крикливые тетки из ЖЭКа в компании участкового милиционера, взломают двери. Их встретит мумия с погасшим косяком во рту и спицами в скрюченных, костлявых пальцах. Ежик седых волос затянется паутиной, да и провалившиеся глазницы, наверное, облюбует паучок. Заглянут любопытные, некогда похотливые соседи. «Ни хрена себе! – обескуражено воскликнут они, – мы-то думали, здесь никто не проживает, а тут, оказывается, спит труп на красных простынях!» Для приличия они поохают и незаметно прикарманят глобус размером с бильярдный шар, на котором потом крестиком отметят приблизительное место моего захоронения.