Читать книгу Тени императорского солнца - Алексей Дальновидов - Страница 2

Работа оказалась каторгой. Не метафорой, а самой что ни на есть физической каторгой. Мешки с рисом были невероятно тяжелыми, шершавыми, и от них поднималась едкая пыль, которая забивалась в легкие, смешиваясь с потом. Старший, тот самый японец, что нашел его в сарае, – его звали Дзиро, как выяснилось из редких выкриков других рабочих, – не проявлял ни капли снисхождения. Он тыкал пальцем, кричал что-то гортанное и явно ругательное, если Арсений спотыкался или слишком медленно двигался.

Мышцы горели огнем, ладони быстро стерлись в кровь. Каждый шаг по шатким сходням, каждый бросок мешка в трюм парусной джонки был борьбой. Он был призраком, тенью из будущего, которая оказалась неспособной к самой примитивной работе прошлого. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся, споткнувшись о канат и едва не свалившись в мутную воду между причалом и судном.

Его спасли. Чья-то цепкая рука схватила его за разорванный локоток пиджака и резко дернула назад. Арсений грузно рухнул на ящики, отдышиваясь. Рядом стоял молодой парень, почти мальчик, с широким, простодушным лицом. Он что-то быстро проговорил, качая головой и показывая на воду, изображая, как Арсений тонет.

– Спасибо, – выдохнул Арсений. Парень не понял, но улыбнулся, показав кривые зубы. Он похлопал себя по груди. – Хироси.

– Арсений, – откликнулся учитель, тоже указывая на себя.

Хироси кивнул и протянул ему какую-то лепешку, завернутую в лист. Арсений хотел отказаться из вежливости, но желудок сжался от голодной судороги. Он взял и жадно впился зубами в жестковатое, пресное тесто. Это была самая вкусная еда в его жизни.

Так началось его обучение. Не японскому языку – до этого было еще далеко, – а языку выживания. Языку жестов, покачиваний головы, интонаций и выражения лиц. Он научился понимать сердитую брань Дзиро по одному лишь напряжению его шеи. Научился отличать жест «тащи сюда» от жеста «уноси отсюда». Научился по тону голоса понимать, когда объявляли перерыв на обед – несколько минут, чтобы сгорбиться в тени и глотнуть теплой, пахнущей древесиной воды из общего ковша.

Вечером, когда солнце садилось за лес мачт, окрашивая небо в кроваво-красные тона, Дзиро обошел всех рабочих и каждому вложил в руку несколько монет. Медных, с дырочкой посередине. Когда очередь дошла до Арсения, Дзиро задержал его руку и, глядя ему прямо в глаза, положил на две монеты меньше. Он что-то сказал, тыча пальцем в его порванный пиджак и в синяк на щеке, видимо, намекая на его неуклюжесть и испорченное имущество.

Арсений почувствовал, как по щекам разливается жар. Унижение. Он, человек с двумя высшими образованиями, автор научных статей, был оштрафован неграмотным портовым грузчиком за плохую работу. Он хотел крикнуть, объяснить, кто он такой, что он из будущего, что эти жалкие монеты – пыль истории!

Но он лишь кивнул, сжал монеты в кулаке и опустил голову. Инстинкт выживания оказался сильнее гордости.

Хироси, видевший эту сцену, подошел к нему позже, когда они брели по грязным, узким улочкам портового района. Он что-то пробормотал и сунул ему в руку одну из своих монет. Арсений попытался вернуть, но парень лишь отрицательно замотал головой и убежал в темнеющий переулок.

Остаться одному было страшно. Он стоял на углу, не зная, куда идти. Воздух был пропитан запахом жареной лапши, рыбы и неопознанных пряностей. Из-за бумажных стен домов доносились обрывки разговоров, смех, плач детей. Он видел женщин в кимоно, скользящих по улице в своих деревянных сандалиях, их лица были набелены, как маски. Видел пару солдат в мундирах цвета хаки, их сабли громко стучали по мостовой. Они шли гордо, расправив плечи, и прохожие невольно сторонились их.

Он видел будущее в их глазах. Пустое, уверенное в своей правоте будущее, которое вело к огненному вихрю войны.

Арсений нашел ночлег в том же сарае, заплатив его хозяину, оказавшемуся родственником Дзиро, одну монету. Лежа на колкой соломе, он смотрел в щель в крыше на холодные, чужие звезды. Он думал о Максиме, своем ученике. «История не знает сослагательного наклонения», – сказал он ему. Какая же это была глупость. Он сам теперь был этим сослагательным наклонением. Живым вопросительным знаком, затерявшимся в прошлом.

Он достал из кармана одну из медных монет. Она была холодной и незнакомой. На ней были выбиты иероглифы. Он не мог их прочитать. Он, знавший наизусть все ключевые даты и документы эпохи, был неграмотен. Он был слепым в мире, который, как ему казалось, он знал как свои пять пальцев.

Знание о том, что будет через три года, сжигало его изнутри. Оно было тяжелее всех мешков с рисом в порту Йокогамы. Оно было его проклятием.

Он сжал монету так сильно, что края впились в ладонь. Первый урок истории, который он выучил здесь, на собственной шкуре, был прост: знание – ничто без силы. А у него не было никакой силы. Лишь тень, которую он отбрасывал под колеблющимся светом уличных фонарей.