Читать книгу Тени императорского солнца - Алексей Дальновидов - Страница 4

Новая роль «Росси-сана-переводчика» стала крошечным островком стабильности в бушующем море чужого мира. Работа у мистера Танаки, хоть и нерегулярная, давала не только дополнительные монеты, но и нечто более ценное – иллюзию контроля. Он начал понимать логику этого мира, его правила. Он уже мог не просто показывать пальцем, а изъясняться короткими, рублеными фразами. «Танака-сан ни ай тай» – «Хочу встретиться с господином Танакой». «Коно ко:каку ва футо: дэсу» – «Эта цена несправедлива». Язык перестал быть просто шумом, он начал обретать структуру, и это давало ложное чувство силы.

Именно это чувство и подвело его. Разгружая ящики с товаром для мистера Танаки в дождливый день, он поскользнулся на мокрых досках причала. Он не упал в воду, но тяжелый ящик с металлическими деталями больно ударил его по запястью, а ладонь он рассек о торчащий ржавый гвоздь.

Боль была острой и унизительной. Это была не просто физическая травма. Это был крах его хрупкого благополучия. Травмированная рука означала невозможность работать грузчиком. А значит – голод и возвращение в ту самую яму отчаяния, из которой он только начал выбираться.

Мистер Танака, наблюдавший за разгрузкой, нахмурился. Он подошел, его лицо выражало не столько сочувствие, сколько практическую озабоченность. Поврежденный товар и травмированный временный работник были дурным знаком.

– Ися, – коротко бросил он своему помощнику, указывая на окровавленную ладонь Арсения. – Ися но токоро э ике. – Врач. Иди к врачу.

Арсений кивнул, сжимая рану тряпкой. Он знал это слово. «Ися». Это был не просто врач. Это был шанс сохранить руку, а значит, и жизнь. Помня указания, он побрел вглубь города, в беднейший квартал, где, по словам помощника, была клиника, которая лечила и таких, как он.

Воздух здесь пах не рыбой и углем, а карболкой, травами и человеческими страданиями. Клиника оказалась просто большой комнатой, отгороженной от улицы потертой занавеской. Внутри на деревянных скамьях сидели и лежали люди с лицами, в которых читалась покорность судьбе. И среди них – она.

Женщина в белом, уже не новом халате, склонилась над стариком, промывая ему язву на ноге. Ее движения были точными, быстрыми, лишенными суеты. Но что поразило Арсения больше всего – это выражение ее лица. Ни казенной жалости, ни усталого безразличия. Было сосредоточенное, почти суровое уважение к процессу исцеления. Она что-то тихо говорила старику, и тот, стиснув зубы, кивал.

Она была молодой. Лицо – интеллигентное, со строгими, но мягкими чертами. Волосы, собранные в тугой узел, выбивались тонкими прядями. В этом царстве грязи и нищеты она выглядела как икона – строгая и чистая.

Она обернулась, услышав его шаги. Их взгляды встретились. Арсений замер. В ее глазах он не увидел ни страха перед европейцем, ни подобострастия. Она увидела пациента. И кровь на его руке.

– Давайте посмотрим, – сказала она на ломаном, но абсолютно понятном английском.

Он онемел. Английский! После месяцев японской гортанной речи и грубого пиджина портовых рабочих звуки знакомого языка прозвучали как музыка Моцарта в кабаке. Он молча протянул руку.

Она ловко обработала рваную рану. Ее тонкие, почти хрупкие пальцы были на удивление сильными и уверенными. Боль от прикосновения спирта заставила его вздрогнуть.

– Вы не моряк, – констатировала она, не глядя ему в лицо, сосредоточенно работая. – И не торговец. Руки грубые от работы, но не от канатов. И осанка… другая.

Ледяная струя страха пробежала по спине Арсения. Его стандартная легенда, так легко проходившая у портовых грузчиков и даже у мистера Танаки, рассыпалась при первом же взгляде этого человека.

– Я… переводчик, – выдавил он на том же английском, чувствуя, как язык заплетается от непривычки. – Случилась беда. Остался без работы.

Она подняла на него взгляд. Ее глаза были темными и бездонными, как ночное небо над заливом.

– Здесь у многих «случилась беда», – мягко сказала она, завязывая аккуратный узел. – Меня зовут Саюри Танака. Вы будете платить за лечение? Или работать не сможете?

Вопрос был задан без упрека, просто как констатация факта выживания.

– Я… заплачу, – пробормотал он, сжимая в кармане здоровой рукой несколько монет – весь свой скудный капитал.

Она посмотрела на его поношенную одежду, на его лицо, на котором запечатлелись недели лишений, и в ее взгляде мелькнуло понимание.

– Сегодня платить не надо. Придете перевязывать – тогда и заплатите. Если будете в состоянии, – она закончила перевязку и отпустила его руку. – Избегайте грязи. Приходите через два дня.

Арсений кивнул, не в силах найти слов. Благодарность, стыд и какая-то новая, непонятная надежда – все смешалось внутри.

Он уже собирался уйти, когда его взгляд упал на небольшую полку в углу. Среди банок с мазями и инструментов лежало несколько книг. И одна из них, в потрепанном переплете, была на английском. Название он разглядел: «О происхождении видов». Чарльз Дарвин.

В Японии начала века. В портовой клинике для бедных. У женщины-врача.

Он посмотрел на Саюри с новым, острым интересом. Это была не просто врач. Это была интеллектуалка. Читающая на иностранных языках. В стране, где роль женщины все еще определялась понятием «рёсай кэнбо» – «хорошая жена, умная мать».

– Спасибо, – наконец выдохнул он.

– Берегите руку, Россия-сан, – ответила она, уже поворачиваясь к следующему пациенту.

Он вышел на улицу. Серый, унылый день вдруг обрел новые краски. Воздух, пахнущий углем и нищетой, казался свежее. Он смотрел на свою перевязанную руку, на аккуратный узел бинта. Это был первый акт милосердия, который он встретил в этой эпохе, лишенной для него всякого смысла.

И тогда до него дошла вся грань абсурда. Он, учитель истории, знающий, что эта страна, эта империя, уже взяла курс на самоуничтожение, только что получил помощь от одного из тех, кто, вероятно, станет одной из ее первых жертв. От человека, чьи идеи – наука, гуманизм, прогресс – будут растоптаны каблуками солдатских сапог.

Он спас свою руку. Но какая цена ждала ее? И мог ли он, зная это, просто сказать «спасибо» и уйти, чтобы снова стать тенью? Впервые его знание о будущем ударило не по абстрактным «массам», а по живому, конкретному человеку. И это ранило больнее, чем ржавый гвоздь.