Читать книгу Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский - Страница 10

Эпизод в богатой биографии обоих добытчиков был, конечно, плохоньким и не стоил внимания со стороны и журналиста, и литератора, но Старцев решил, что делу надо придать ускорение, а заодно и Плотников пускай к Ветлицкому притирается, а чтобы не откладывать дела в долгий ящик, после стычки с сапрыкинским осведомителем наши «туристы» поехали к Ивану Тимофеевичу.

Трасса до Сосновска была отличной. Пока она шла по степи, окружающий пейзаж удивлял степными «блюдцами», затянутым по окраинам камышом и рогозом, последними стаями перелётных птиц, лёгким ветерком, пропахшим запахом полыни и богородской травы, но, постепенно заходя в предгорья Саян, увалы становились на изломе лучей восходящего солнца то синими, то сиреневыми. Какая-то печаль засыпающей природы сквозила в окружающем пространстве.

В одном месте дорога была прорублена по склону мраморной горы. Из-за этого в недавнем прошлом развернулась целая дискуссия: строители настаивали для скорейшего ввода объекта в строй взрывать мраморную скалу и вести путь к намечающемуся строительству выше по течению Енисея едва ли не крупнейшей в мире гидроэлектростанции, а ревнители природы и те, кто имели намерение добывать здесь мрамор, были категорически против. Скалу всё-таки решили рвать, и мраморный монолит покрылся микроскопическими трещинами, что заметно снижало ценность добываемого отделочного камня.

Так и появился этот многотрудный путь, проложенный между Енисеем с одной стороны и склоном уникального мраморного массива с другой, к посёлку гидростроителей, за которым эти самые умельцы возвели свою гидростанцию. Наконец старцевский «Вазон» въехал в настоящую тайгу. Сам владелец автомобиля, уже не раз побывавший в здешних местах, больше смотрел на дорогу и поминал недобрым словом водителей большегрузов, которые раскатали трассу, когда строили хранилище отходов от местного электрохимического комбината, и после, когда стали завозить туда объёмистые железные бочки с этими самыми отходами.

– Совсем убили дорогу! – выругался Старцев, сворачивая на асфальтированный просёлок.

– Смотри-ка, главная дорога никудышная, а здесь асфальт.

– Он и на прежней дороге был, да большегрузы его по сторонам растащили, а этот «аппендикс» на заводскую дачу ведёт, где начальство химкомбинатовское со своими гостями отдыхает.

– Дача?

– Да, урочище Кемчуган. Остряки этот райский уголок «Кетчупом» прозвали, вроде как прикололись.

– Весёлые, видать, здесь люди отдыхают, только непонятно, вроде бы дача для отдыха создавалась, а под боком хранилище химических отходов.

– Тогда никакого могильника не было, – резюмировал Старцев. – Сами отходы на Урал отправляли по Транссибу, впрочем, тоже опасно, сойдёт состав с рельсов, тут тебе и до второй Кыштымской трагедии недолго, а дороговизна, денежки за перевозку ты учитываешь, Ветлицкий?

– Мне-то чего их учитывать, если на Урал гоняли, значит, овчинка выделки стоила.

– Овчинка-то стоила, и немалых денег, заодно и в Тимофеевиче у них нужда отпала. Да сейчас сам всё увидишь и поймёшь. Старик места себе не находит, засобирался удочки с Кемчуга мотать.

Впереди замаячил забор и ворота с проходной будкой, из которой вышел молодой человек и, узнав Старцева, всё же строго спросил:

– К Ивану Тимофеевичу?

– К нему, болезному.

– Тоже нашёл болезного, да он ещё нас переживёт, – отворяя ворота, заметил охранник. – Правда, последнее время больше стал на колени жаловаться, охромел на обе ноги, а то и понятно, ты с его побегай по тайге, попромышляй, так не только колени, а даже ноги протянешь.

Старцев оставил машину возле будки, и двинулся вглубь двора.

Лесная фазенда для отдыха заводчан представляла собой несколько отдельных строений, срубленных из добротного кедрача, возведённых в древнерусском стиле, и только флигелёк в стороне от основных строений брусовой. Из него-то навстречу гостям, явно нежданным, и вышел крепыш – среднего роста мужчина, по всему видать, в годах. Рыжеватая, с проседью, борода выдавала в нём человека, с определённым укладом жизни и, скорее всего, опытного таёжника.

– А-а, гости дорогие, – только и произнёс старик, а Старцев, изображая из себя знатока определённого этикета, не полез обниматься, но крепко, обеими руками, потряс протянутую руку хозяина. Ветлицкий не стал подражать Герману, хотя и он поздоровался, пожав руку, вышедшему им навстречу пожилому мужчине.

– Ветлицкий Андрей, учитель школьный, хотя теперь он больше репетиторством подрабатывает. Да я тебе о нём, Тимофеевич, рассказывал, – разговорился Старцев, – тоже большой любитель путешествий, русской словесности и даже пишет стихи.

– Знамо дело, сейчас только ленивый этим делом не занимается, а в пору моей молодости грамотёшки у людей маловато было.

– Ты совсем в старики записался, Иван Тимофеевич.

– В старики, говоришь. Рад бы ещё покозликать, а ноги требуют, сиди, мол, старый пень, где стоишь. Ладно, пошли в мои хоромы. – И бородатый мужик заковылял в свой флигелёк, причём походка у него была действительно неважнецкая. Здесь и несведущим в медицине становилось ясно, с таким здоровьем себя поберечь надо, а по горам он и вовсе не ходок, да ещё за какими-то мифическими захоронками.

– Вы посидите, а я пойду, скажу Володьке, чтобы движок запустил, а то наш «Кетчуп» на автономном питании, электролинию по тайге подвести не удосужились.

– Вдоль дороги можно было столбов наставить, – угодливо вставил реплику Старцев, – хотя и с генератором тоже ничего.

– А ты думал. – Герман подмигнул другу. – И вообще я не пойму, где Тимофеевич шутит, а где всерьёз ведёт разговор, хотя ходок из него действительно слабоват, тут мы ему и поможем, мотай на ус, флибустьер.

– Пират здесь скорее ты, чем я, – заметил Ветлицкий.

– Ты – я, вот и свет дали, помогать Тимофеевичу не лезь, он сам угощать будет. Правда, теперь его можно считать больше мирским человеком, чем по вере его, но посуду для себя собственную имеет, блюдёт обычаи предков.

За импровизированным чаепитием Старцев завёл разговор о поездке в «таёжный тупик», как выразился о заимке Лыковых бывалый журналюга.

– Ни в какой тупик, Герман Николаевич, ездить не надо, туда лучше по воде добираться по Большому Абакану на Еринат – это речушка такая. – Подкладывая копчёного балычка в тарелки проголодавшихся собеседников, старик хитро посматривал на обоих, из чего Ветлицкий сделал вывод, что хозяин действительно не так прост и Герману стоило его опасаться, тем более дело щекотливое и неоднозначное. – У меня несколько схронов по тайге было. Сам Карп Осипович и его сыновья материалом добытым делились неохотно, только без провианта охотничьего в тайге не проживёшь, а ведь тридцать лет без связи с людьми, будь ты хоть трижды хитрым и умным, на печке в лесу не просидишь. Вот у нас и возникла эта связь, до половины пути они свой товар доставляют, а верхнюю часть я осиливаю. Так что всё по-честному. Может, и до сей поры такая связка существовала бы, да подвернулся такой же вот писатель, как и наш Герман Николаевич, корреспондент Васька Песков.

– Я знаю. В «Комсомолке» очерк выложил «Таёжный тупик», – вставился со своими познаниями в деле таёжных отшельников, Андрей.

– Выходит, вполне вероятно, что ещё до Пескова к ним различные болезнетворные микробы попадать могли?

– Может, и правда, а возможно, и нет. Теперь определи, попробуй.

– Стресс у них получился, – налегая на таёжные деликатесы, вставил своё словцо Герман. – Я туда от своей редакции с Тулеевым, губернатором кемеровским, на вертолёте летал, а главное, от облегчения жизни.

– То-то вы всё «обобщили и углубили». Самолёты-то они и прежде видели, и ступени от ракет с Байконура прямо над Лыковыми сбрасывали, – не выдержал Андрей.

– Да что теперь об этом говорить. – Иван Тимофеевич, разливая очередную порцию чая, криво усмехнулся в свою рыжеватую бороду. – Одна Агаша осталась, да мой схрон последний, за Оном, только люди, жадные до чужого добра, как рассуждали, мол, у Лыковых за столько лет жизни в тайге добра этого, что блестит, накопилось видимо-невидимо. Тут ведь как, если по-деловому, по государственному рассудить, так золота этого у нас хоть лопатой греби, на тыщу лет хватит. Но мы не можем по-деловому, у нас ещё с царских пор каждый купчик-голубчик привык под себя грести. – Иван Тимофеевич, словно ожидая одобрения своим словам, посмотрел на гостей. Гости молчали, боясь остудить пыл старика неосторожным словом. Видя, что его речь нашла понимание, егерь продолжал: – Купцы, они сперва пенки снимали, жильное золото, оно больших затрат требует, техники разной. Шахты бить не каждый на такое пойдёт, а по рекам песок мыть – это всегда пожалуйста. Намоет такой жох пуда два – и загулял. В наших краях что копытовские, что коняевские прииски – всё хозяева прогуляли. Мне ещё дедок один рассказывал. Оно и сейчас находятся чудаки, по тайге шастают в надёже клады отрыть этих лихоимцев. – Герман с Андреем переглянулись, что не ускользнуло от внимания умудрённого жизнью старика. – Вот-вот, и вы думаете, что неплохо бы урвать такую захоронку от старого режима. Пропили купчики свои капиталы, а на то, что не пропили, не прокутили, Советска власть свою лапу наложила. Понятно теперь – на «может» нет надёжи. – Слушатели молча закивали головами, мол куда понятней. – То-то и оно, так что слушайте, что старшие говорят, да на ус мотайте…

– А говорят, что коняевскую заимку напрочь сожгли, – вставился Ветлицкий, за что и получил исподтишка тычок в бок от Старцева.

– Говорят, что в Москве кур доят. – Иван Тимофеевич тяжело поднялся с лавки и махнул рукой. – Ступайте с Богом, Володька ворота откроет без обыска, теперича брать у нас нечего, я уже какой день в тайгу ни ногой и на речку – тоже.

Распрощались без взаимных любезностей. На обратном пути Герман больше помалкивал, хотя и попрекнул Ветлицкого, зачем он влез с пожаром на коняевской заимке. Андрей тоже несклонен был к философствованию. Ему не очень-то нравилось подобное мероприятие, но Герман, кажется, закусил удила и не на шутку решил впрячься в дело поездки за «золотым руном» Ивана Тимофеевича.

– Старик, вишь, тоже себе на уме. Прошлое его не ясно, где он был, кем работал? Больше на тайгу упирает, мол, таёжник, а таёжник – это, Ветла, не профессия, а призвание. За призвание у нас денег не платят, да и прежде не платили. Вот у тебя, Ветла, какое призвание?

Ветлицкий поморщился:

– Я, вообще-то, учитель.

– Учитель – это специальность, и ты от ответа не увиливай.

– Могу стихи писать.

– «Могу стихи писать», – передразнил Старцев своего спутника. – Так и скажи, мол, призвание у меня быть графоманом.

– Не совсем графоманом, меня Роман Лунин в Москву от Красногорского края отправлял, на Всесоюзное совещание молодых литераторов, вместе с долганской поэтессой Дусей Аксёновой и прозаиком Женькой Поповым.

– Незаметно было, чтобы вы со своим Женькой столицу нашей Родины удивили, а того и вообще в диссиденты записали, насколько я знаю.

– По Женькиной глупости и записали, в альманах «Метрополь», кажется, попал. Я тоже мог там оказаться, да только Попов мне говорит, что тебе, мол, рано. Ты лучше съезди в магазин на Горького, теперь она Тверской именуется, да купи себе пишущую машинку, а то пишешь чуть ли не гусиным пером, а в редакциях таких Несторов-летописцев не уважают, только если сильно талантливый, тогда, может, и пропустят.

– А ты, Ветла, видать, не сильно талантливый, если вместо того, чтобы народу глаза в забугорных альманахах открывать, за пишущей машинкой на Тверскую попёрся. – Старцев сосредоточенно крутил баранку своей «ласточки» и не упускал момента подтрунивать над невезучим поэтом.

– Я вообще считаю, что меня не столько Попов, сколько Бог отвёл от этого диссидентского альманаха. У Женьки потом набор его книги рассыпали. Из Союза писателей попёрли, не знаю, как он все годы до перестройки жил.

– Не знаешь, зато теперь Попов на коне, а ты по-прежнему у литературных мэтров на побегушках бегаешь, – усмехнулся Старцев, сбрасывая газ, потому что уже въезжали в город.

– Где ты видел в нашей дыре литературных мэтров?

– Ну, не у литературных мэтров, так у Минкульта на коленях каждый сборник выпрашиваешь, а они тебя пинают под зад и делают вид, что такого литератора, как Андрей Ветлицкий, не знают.

– Потому что я перед ними не пресмыкаюсь.

– На здоровье. К памятнику Пушкина, на Тверской, небось подходил, примеривался?

– Подходил, но не примеривался. Нам на Пушкина ровняться рановато.

– Или уже поздновато, где тебя высадить, светило ты наше литературное?

– А хотя бы и здесь. – Ветлицкий облегчённо вздохнул. Прямолинейность Германа действовала ему на нервы. «Если такой правдоруб, то не блуди по тайге в поисках того, чего не терял, а твори во славу родного Отечества, – высокопарно думало «литературное светило», – бери пример с того же Василия Пескова, сумел же рядовой журналист подняться до уровня…» – дальше Ветлицкий не мог сообразить, до какого же уровня поднялся автор «Таёжного тупика», если после его очерков о таёжных отшельниках почти все они вскоре повымерли один за другим. То ли им инфекцию посторонние люди занесли, то ли ещё по какой причине, но в живых осталась одна Агафья Лыкова, и то потому, что над ней кемеровский губернатор личное шефство установил. «Лыковы, ладно, а вот как бы теперь от предложения Германа отбояриться? – думал Андрей, отправляясь к себе, верней, на квартиру своей второй жены Валентины Дмитриевны, тоже учительницы литературы. – Правильно Валя говорит, что давно пора перестать за этим Германом таскаться, потакать осуществлению всех его авантюрных планов. Пускай кемчугский егерь выгребет своё золотишко из тайника, а дальше что? По виду не скажешь, что Иван Тимофеевич простак, физиономия та ещё. Станет он с нами по-честному делиться? Нет, не станет, сунет, скорей всего, как собакам кость, если вообще не пошлёт куда подальше».

Прохожие с удивлением поглядывали на странного пешехода, который, идя, разговаривал сам с собой чуть ли не в полный голос. Андрей тоже стал замечать за собой такую привычку, но избавиться от неё не мог, да и с кем ему было разговаривать: жена если не на работе, то вечно за школьными тетрадями просиживает; с учениками, с которыми он репетиторством занимается, тоже не поговоришь по душам. Вот и бубнишь сам себе под нос, сам с собой, чуть ли не вслух, мыслями делишься, а всё почему, да потому, что пора своей головой больше думать. Не зря Валентина говорит, что Герман на меня плохо влияет. Герман – плохо, а кто хорошо? Вспомнилось, как по подсказке Мирры Нестеровны попёрся в Магинск, к этому комсомольцу бывшему, Грине Сапрыкину. Был в той поездке и свой плюс, навестил город детства. «Ах, детство, золочёное колечко, давно пора, а с пальца жалко снять, – как говорила одна даже не поэтесса, а поэтка, но ведь кому-то пришлись по душе её бесхитростные строки. – Есть милый дом, над голубою речкой, да где теперь ту речку отыскать?» – У него тоже некогда был «милый дом, над голубою речкой», и дом был и речка, тогда ещё голубая, как мечта, бабушка была в его детстве. Дом большой, старый, чем-то напоминающий наседку, громоздился нескладно на окраинной, пристанской улице. Та улица, – насколько помнил Андрюшка, – кособока, отчего на одной из обочин в дождливый день вечно торчали телеги несчастных возчиков. Мальчишке нравилась их улица, зигзагом сбегающая к пристани, нравились летние речные сумерки с первой звездой над плёсом, далёкой, как огоньки бакенов на излуке, с простенькими и ржавыми, как бабушкин угольный утюг, катерами в затоне. Андрейка вечно сидел бы вот так, на лавочке, у ворот, вжимаясь в тёплые, накопившие за день солнечного тепла доски. – Неужели это всё было когда-то в жизни у Андрея? Иногда за бабушкой заезжал на телеге её деверь Николай Фёдорович и увозил на соседнюю улицу, погостить:

– А то моя Ганна совсем без тебя, Степановна, заскучала. – Только гостевание это продолжалось недолго, уже на следующее утро скрип старой телеги и переступание конских ног за забором извещали, что бабушкино отсутствие закончилось.

С приездом бабушки день наполнялся счастьем и радостью, как наполняется вечером пузатая стеклянная банка шипучим парным молоком. Молоко давала Майка, облезлая, с рыжими подпалинами на боках корова – предмет бабушкиных забот и огорчений. Андрейке казалось, что Майка старее самой бабушки, а та до того привыкла к корове, что представить их порознь нет никакой возможности. Корову выгоняли пастись на луг, или как его звали, – болото. На болоте росла плохая трава – куриная слепота и пикульки.

Любимым занятием бабушки были воспоминания об Андрейкином отце: «Отец твой на трубе хорошо играл, семнадцать вальсов знал. Да ты не кивай, не кивай, ты его уже не помнишь, отца-то. Бывалоче, на пристань из колхоза, где Андрей Харитонович председательствовал, приедете, ты зараз ко мне притулишься, тихий такой – всё пряник мусолишь, а он строго так спросит: «Бабушку угостил?» – Ты и тогда уже хитрющим был: «Я ещё маленький!» – Харитонович посмотрит на меня и с укором скажет: «Ты не маленький, ты дурный», – так и скажет. – При воспоминании об отце у Ветликого, уже нынешнего, всегда пересыхало в горле, не мог он простить ни матери, ни деду, что в результате той давней ссоры не стало отца. Всем, кто был тогда за столом, отмотали на всю катушку, указы в ту пору были строгие, срока́ большие, и амнистий близких не предвиделось, а значит, внук плавно перешёл под воспитательное крыло бабушки, то есть переехал в Магинск на постоянное место жительства. Надо сказать, что бабушка эта не была Андрею родственницей. Когда-то они со своей семьёй перебрались из Рассеи в Магинск. Бабашка работала на заезжей от колхоза, в котором председательствовал Андрюшкин отец. Так они и познакомились, однако бабу Дусю Ветлицкий всегда считал родною, и когда встал вопрос, кто же возьмёт опекунство над маленьким сорванцом из деревни, что в тридцати верстах от города, бабушка вцепилась в сироту, как в самое близкое существо. С тех пор городская окраина, дом на пристанской улице и чужая бабушка стали для маленького Андрюшки своими. Бывало, после обеда новоявленный внук лежит на широком крыльце, бабушка сидит подле, а за её спиной облака плывут, как белые гуси в сказочную страну, и если сильно скосить глаза, то, даже лёжа на спине, можно увидеть за рекой, над берегом сосновый бор – тёмный, угрюмый, из давней малиновой сказки. Бабушка занята вязаньем, но для настоящего дела она стара, и тонкие вещи, похожие на те, что доставала из сундука, вывязать не может, а потому вяжет из ссученных тряпок круглые коврики под ноги. Вяжет эти круги, выводит бесхитростные узоры и рассказывает:

– Твой отец душевный человек был. Мы с ним народные песни часто пели, с Андреем Харитоновичем, я запою, а отец твой слушает, не вступает, а вскоре не выдержит: «Куда, Степановна, забралась», – только и скажет, а дальше уже сам ведёт.

Бабушка, склонив голову, тоненько напевает что-то грустное, длинное, пока слезинка по щеке не скатится чистая-чистая. Андрюшка удивляется: глаза у бабушки мутные, кисельные, а слезинка чистая, и щека, по которой она катится, морщинистая, загорелая, а всё одно чистая.

Щека у бабушки крепкая, руки тоже неслабые, но самая крепкая у бабушки нога. Нога эта – тайная зависть Андрюшки, блестящий, поскрипывающий кожей и стяжками протез скрыт под толстым бабушкиным чулком. Внучок недоумевает, с чего это бабушка жалуется на свою ногу. Сколько занятий можно проделывать с ней: смазывать по вечерам вазелином из маленькой, закрытой пергаментом склянки, ключиком подтягивать блестящие гайки, вырезывать и подкладывать в железную пятку резинки и кожинки, наверное, чтобы меньше эта самая железная бабушкина нога скрипела. Будь такая нога у Андрея, можно было напоказ крепко постучать палочкой по ноге – и нисколечко не больно, или, на удивление соседским мальчишкам, поковырять сквозь чулок шилом, потому что нога как настоящая, но он жалеет бабушкину ногу и вечером, когда бабушка, отстегнув её, тяжело мнёт руками бесчувственную покрасневшую култышку, Андрейка осторожно гладит ничейную ногу, гладит и уже не завидует бабушке.

С приставной ногой много не набегаешь, и поэтому бабушка частенько посиживает за воротами на лавочке и, низко склонив голову, черкает палочкой по песку. Степенные пристанские возчики знают бабушку.

– Сдарова, Степановна, – рычит чёрный перс Замон.

– Здравствуйте, здравствуйте, – кивает головой бабушка. Она жалеет перса и немного стесняется его. – Дюже далеко залете, – говорит она, как бы в себя, и гладит внучонка по голове, а ему так охота прокатиться в телеге, но ни за что на свете не сядет он в страшную персову колымагу.

– Бабушка, бабуш… – теребит он бабушку, – а чего ты жалеешь Замона? Он страшный такой. Ехал бы к своим персам.

Андрей не понимает, как можно, имея такого коня, не уехать куда-нибудь далеко, тем более в Персию, там, говорят, слепое солнце и сахарные финики растут прямо на деревьях. То, что финики растут прямо на деревьях, ставит под сомнение всю историю с Персией, но тогда откуда же взялся лохматый загадочный перс Замон? Тот хоть и перс, но очень сильный. Как-то Андрейка бегал потихоньку от бабушки на пристань, насобирать жестяных пробок от выпитого народом пива и видел, как перс снимает с телеги пузатые, перетянутые широкими, как солдатские ремни, обручами бочки.

«Ишь ты, паровик!» – восхищался мальчишка и нарочно крутился возле ларьков. Посещение пристани – для Андрюшки праздник. Баржи, катера, пароходик, трапы, чемоданы, торговки зелёным луком, вертлявые незнакомые парнишки, лошади, пассажиры – всё визжит, свистит, шлёпает и скрипит невообразимым образом, а солнце так раскаляет ревущий воздух, что спасу нет.

«Персия, чисто Персия!» – восхищается мальчуган. Ему хочется везде успеть, посмотреть на пароход и гульбу развесёлых грузчиков, вихрем промчаться мимо ошарашенных горластых торговок и, заглянув в кособокое окно парикмахерской, состроить рожицу забулдыге Иоське. Хоть разорвись, а пристань шумит, как дивная Персия, кажется, даже финиковые пальмы зацвели меж бесчисленных пыльных акаций на берегу. Даёшь финики, Персию, солнце! Да здравствует чудесный и страшный перс Замон!

Вспомнив Замона, маленький нарушитель устава пристанского дома, как подстёгнутый, кидается обратно. Звёздчатые жестянки болтаются под рубахой, карябая живот и выстукивая бесшабашный пиратский марш. Завидев несущегося домой внука, бабушка приподнимается с лавочки и грозит ему палкой.

– Бабушка, там перс, пароходы, пробки, – визжит от восторга Андрейка и подбрасывает в воздух целую горсть блестящих сокровищ от пивных бутылок.

Бежит время. Растёт Андрюшка незаметно, но быстро. Взрослея, отодвигается от бабушки, свыкаясь с её нешумным существованием. Потом уезжает и как-то незаметно теряет бабушку из виду. Бабушка давно умерла, но странное дело – всё сильнее тревожит его голубая страна, в которой остались и чёрный перс Замон, и шумливая летняя пристань и милая-милая бабушка, забывшая на белом свете лишь свою деревянную ногу.