Читать книгу Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский - Страница 12

1

До настоящей осени было ещё далеко, но здесь, в предгорьях Саян, она уже пробовала заявлять о себе, и не только пересохшими листьями, которые время от времени залетали в приоткрытое окно машины школьного физрука, не только появлением желтоватых проплешин в необозримом пространстве бурой тайги на склонах покатых холмов, а и начинающей подгорать степью, которая удивляла и словно манила упругим, очищенным недавними дождями, целебным воздухом притаёжных просторов. Позади остался душный, с его прогорклой, застоявшейся атмосферой город, с его автострадами и извечным визгом автомобильных тормозов, с толчеёй у переходов, замордованных цивилизованной жизнью горожан, зато впереди у троих сидящих в легковом автомобиле мужчин было счастливое, а оттого ещё более манящее и притягательное безбедное существование. О чём думали сидящие в машине люди, что они желали заполучить? Если Иван Тимофеевич был просто обеспокоен, коль ему не удастся отыскать утаённое от единоверцев золото, то двое оставшихся не хотели покоряться судьбе и так просто отказываться от доли причитающегося им богатства.

Чем дальше наши охотники за мифической жар-птицей удалялись от города, тем больше оттаивали их зачерствевшие в суете и заботах о выживании повреждённые души. Несли ли они их Богу, втайне друг от друга читая про себя молитвы, или делали это всего лишь по привычке, было неясно, а между тем подтаёжное степное пространство, по которому стрелой убегала туда, по-настоящему к суровым горам, дорога, было утыкано по обочинам скоплениями каменных изваяний, словно единожды закаменевшими, без рукоятей, мечами. Это были либо надгробья на могилах суровых воинов, либо менгиры и по их многочисленным скорбным силуэтам, рассыпанным по уже засыпающим полям, но батыров, видимо, здесь полегло немало. Они словно предупреждали охотников за несказанной, обещанной добычей, не всё так просто, как им бы хотелось, что бывали и до них добры молодцы, которые в погоне за мифическими богатствами сложили свои головы, правда, к погибшим богатырям это не относилось, те погибли за права своего народа на свободу и мирное сосуществование.

Ехали молча, наконец Старцев, считающий себя главным в организации этой поездки, словно скинул ненужное оцепенение и глядя в сторону от убегающей дороги, произнёс:

– Как хорошо-то, братцы.

– Что хорошо и где? – тотчас отозвался физрук, не отрывая прищуренных глаз от асфальта дорожного покрытия.

– Хорошо, что едем почти налегке, что не обременены повседневными мелочными заботами о бренном существовании, правда, продуктов надо было взять побольше. Как говорится, запас карман не трёт и вся надежда на таёжные навыки Ивана Тимофеевича.

– О средствах самозащиты тоже не подумали, – подхватил Николай Алексеевич.

– От кого это вы, парни, собрались отбиваться? – поинтересовался молчащий до сей поры и придрёмывающий старик. – Тайга, она шуму и суеты не терпит. Вольётесь в её мир, шкурой прочувствуете всю его неприязнь и доброту, тогда и речете, хорошо вам в нём или плохо.

– Ты, Тимофеевич, привык к лесному одиночеству, к философствованию наедине с природой, а мы – дети цивилизации. Для нас обмен информацией друг с другом – постоянная, насущная, если так можно сказать, необходимость, – возразил начитанный журналист.

– Эх, паря, всё это красивые слова, а действительность, она и грубее, и жёстче ваших представлений о ней.

Свободный от управления машиной, Старцев был не прочь подискутировать с егерем:

– Грубее и жёстче – это кому как. Вот тебе, Тимофеевич, с большими чинами случалось общаться, ублажал их раскормленные утробы всяческими лесными деликатесами, а чем они тебя отблагодарили? Вышвырнули, как негодный элемент, за ворота и створки на щеколду закрыли.

– Мне их благодарности ни к чему. Угодил деловым людям, у них тоже свои заботы, свои планы, и они на своей работе ответственность немалую несут, а я накормил их сытно, уже хорошо. Вспомнят за ужином под коньячок-шашлычок, как в песенке про город Сочи…

– Да ты, Тимофеевич, и в современной эстраде толк знаешь?

– Я ихних песенок наслушался.

– И всё-таки остался ни с чем. У Замаева – генерального директора вашего завода, и квартира в двух уровнях, а захоти, так и коттедж себе отгрохает, и жена на личном «ситроене» раскатывает по городу, «менты» ей честь отдают, у меня же не только права, но и документы на машину забрали, почему? Потому что Гришке Сапрыкину, сидящему на золотой жиле, показалось, мы под него с Ветлицким копаем. У того что отберёшь? Гол как сокол, а у меня колёса, лишил мобильности, а то рассекали бы мы с тобой сейчас на новенькой «Ниве», не в пример этому тарантасу.

– Брось, Герман Николаевич, задаваться, машина почти новая, твоей не уступит. – Физрук пошёл на обгон какой-то «газели», но та сдаваться не захотела, и так они гонялись минут десять, пока впереди не замаячил железнодорожный переезд.

– Смотри, Алексеевич, а то нарвёшься на гаишников, здесь у них явно видеонаблюдение.

– Стреляного воробья на мякине не проведёшь, – огрызнулся разгорячённый погоней учитель. Так и не обогнав занозистую «газель», далее физрук вёл машину спокойней, не дёргался и не вставлял колючих реплик, чем позволил Старцеву развернуться на полную катушку:

– Наше общество как устроено, – философствовал собкор, – возьми газету, в которой я горбатился достаточно, чтобы хоть как-то выделить и отметить меня.

– Как тебя отметить, корреспондента? – усмехнулся Николай Алексеевич. – Дадут похвальную грамоту ко Дню независимости – и радуйся, посапывая в тряпочку. Тимофеевич побольше тебя пользы для людей приносил, и то никто не посчитался ни с его годами, ни с его стажем.

– Закормил он замаевскую челядь, вот они, сытые да неблагодарные, и не заметили, какого человека от себя отодвинули, а как награду не то что ему – себе отрыли котлован под химические отходы чуть ли не рядом с дачей, не посчитавшись ни с чем. – Старцев перекинулся к рассуждениям о широте сибирской натуры, о всепрощенчестве и вообще чуть ли не в толстовство ударился, вспомнив его непротивление злу.

– Ты нам ещё лекцию на тему «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов» прочитай. Небось сейчас чуть ли не на каждом шагу Бога упоминаешь? – Физрук впервые позволил себе оторваться от дороги и осуждающе посмотрел на сидящего рядом собкора. – В суе упоминаешь, нехороший человек.

– Да все мы марксистско-ленинскую философию в институтах изучали.

– И доизучались.

– А вот здесь я с тобой могу поспорить. – Старцев откинулся на сиденье. – Все изучали, а не все атеистическое планирование в классных воспитательных планах по колонкам разносили…

– Тоже мне, нашёлся праведник, чем упрекнул.

Скорее всего этот бесконечный спор о высших материях продолжался бы до бесконечности, но впереди замаячило большое хакасское село, центр целого национального района, и Старцев опять не преминул продемонстрировать свою осведомлённость:

– Когда-то здесь десяток юрт аборигенов стояли, потом царь повелел церковь соорудить, стал народец вокруг собираться.

– Прямо царь, позаботился, – не смолчал физрук.

– Хоть прямо, хоть криво, а теперь гляди, какое село, почти город – Аскиз, около сотни отмахали, и как это вы пёхом такие расстояния преодолевали, Иван Тимофеевич, здесь машины лишился, так чувствую себя словно не в своей тарелке?

– Мы привычные, на бензовозе верхом считали за счастье ехать.

– Допустим не верхом, там по цистерне трубы на всю длину проложены и трапы по низу приделаны, – высказал свои познания в таком способе передвижения физрук. – Ночевать-то здесь есть где, гостиница или ещё какой приют?

– Зачем нам гостинца, у меня в Аскизе единоверец живёт.

– Сколько же вас, староверов, было? Вся Сибирь-матушка ссыльными забита.

– Прежде, Николай Алексеевич, все единой веры были, а потом, как реформу навели, кто несогласен был, куда попало раскидали. Ох, намаялся народишко. Здесь неподалёку, за Абаканом, село есть, по-теперешнему – Бондарево, так там старец жил, Тимофей, тоже ссыльный, а с самим Львом Николаевичем переписку держал.

– Что за Лев, да ещё Николаевич, неужели Толстой?

– Толстой и есть.

– Уважал граф простых людей, – проявил свою эрудированность Старцев. – Он ему книжку издал, на пяти европейских языках перепечатали, а всё почему? Потому что Бондарев труд простой, крестьянский уважал и призывал всех трутней, наподобие нас с тобой, Николай Алексеевич, землепашеством заниматься как основой всего существования человека.

– Ты ещё скажи, что труд учителя не нужен? – огрызнулся снова физрук.

– Учителя – нужен. Он сам как бы учителем был, для народа.

– А я учитель, по-твоему, для сопляков?

– Ты, Николай Алексеевич, лучше за дорогой следи, а то хотя здесь всего лишь райцентр, а служителей правопорядка хватает… Физрук, поняв бесполезность спора со Старцевым, переключился на Ивана Тимофеевича, у которого он поминутно консультировался насчёт места проживания его давнего знакомого, пока не нашли искомый адрес.

2

Плотниковский знакомый, оказалось, жил в просторном, рубленном из лиственницы пятистенке, который хозяином был не единожды перестроен и расширен дополнительно. Скорей всего, семья была у друга Ивана Тимофеевича немаленькая, а теперь, когда все разъехались, места для ночевальщиков и ещё два раза по столько вполне хватило б.

– Дому сто годков, а вдарь обушком по бревну, аж звенит, – похвастался вышедший встречать гостей владелец дома. – Дак это вы вовремя подоспели, моя Селестина к родне поехала, в Абазу, а я вот один домовничаю.

Хозяина крепкого строения звали Пантелеймон Прокопьевич, и он сильно смахивал обличьем и повадками на Ивана Тимофеевича, хотя и был он, как потом выяснилось, лет на десять постарше своего друга.

– Вы не братаны, случаем? – полюбопытствовал Старцев у Плотникова.

– Все мы братья и сестры, – уклончиво ответил тот, и Герман больше с вопросами к мужикам не приставал.

Друг или брат Ивана Тимофеевича жил на окраине райцентра. Из разговора двух единоверцев стало понятно, что сам хозяин дома попал в село, верней, на шахту, которая была неподалёку, где-то в тридцатые годы, что вовсе не удивляло; Лыковы вот аж куда забрались, вёрст за четыреста в тайгу, так что Пантелеймону Прокопьевичу ещё повезло.

За вечерней трапезой разговор зашёл о таёжных промыслах. Иван Тимофеевич вопросы о добыче золота в здешних краях старался обходить стороной. Больше на прошлую жизнь старики налегали, и два слушавших их грамотея вынуждены были постигнуть чуть ли не всю историю возникновения Аскиза от конца восемнадцатого века до наших дней.

– Тут первоначально церква была Петра и Павла.

– Как в Петербурге, тоже Петропавловская крепость на Заячьем острове построена Петром, – уточнил Старцев.

– Ни тогда, ни сейчас без веры никуда.

– Как моя бабка говорила: «Без Бога не до порога».

– У старых людей свой устав был, – заметил Старцев.

– Устав был свой, а жили не хуже нашего, – процедил сквозь зубы физрук.

– По-разному жили, я тут одно время наладился своему единоверцу дом в Магинске помочь рубить, неподалёку от Пристани. Место хорошее, однако низковато будет. От болота дамбою невысокой отгорожено, – стал рассказывать, чтобы занять время гостей, Пантелеймон Прокопьевич.

– Чего же на болотине-то? – спросил Иван Тимофеевич. – Нечто получше выбрать не смогли?

– Не смогли, там город, чай, места все хорошие заняты, а и здесь ладком с Божьей помощью срубили, зато удобно. Хочешь на пароходе до Красногорска, а хошь до Дудинки. Тамошние жители приспособились помидоры ростить, а в конце лета северяне у них ящиками скупали, зелёные ещё, бурые, пока везут, аккурат поспеют. Тогда ГЭСов энтих на Енисее не было, путь до самого Ледовитого океана открыт, вот люди на пароходах и наладились вдоль реки шастать, а где люди копошатся, там и жизнь: музыка с проходов на всю пристань играет, бабки на базарчике огородным овощем торгуют, инвалиды безногие на своих колясках меж ларьков шнырят, милостыню просят, а то на гармошках приспособились подаяние зарабатывать, а к гармошке баночка консервная приспособлена. Кому жалко этот продукт войны, тот свои медяки, а то и серебрушки кидает. Тогда после войны таких болезных людей много по вокзалам да пристаням было. – Хозяин дома принялся рассказывать, как хорошо теперь земляку в Магинске жить. – А чего, на пенсии, запасётся дровами, у них там на подворьях и скотину люди держали, правда, в стадо гонять не близко и встречать надо, а если не встретишь, так сама приде, и стоит, мычит под калиткой. – Пантелеймон Прокопьевич посмотрел на молодёжь. – Корова, она умней некоторых молодых людей.

«Молодым людям» такое сравнение не приглянулось, и Старцев вернул хозяина дома к прежним воспоминаниям.

– На пристани рабочий люд проживал, речники: капитаны там, механики, и прочая пароходная обслуга, а на речном вокзале буфет был и столовая на набережной неподалёку.

– Мужик, которому дом рубил, – не кормил вас, что ли? – усмехнулся Иван Тимофеевич.

– Зачем не кормил, завсегда пожалуйста, а иногда захочется чего-нибудь из городских блюд или пивка, там ларёк был от местного пивзавода, хоть бочковое, хоть в бутылках. Даже дрожжи свежие продавали с местного дрожжевого заводика. – Старик тяжело вздохнул. – На дрожжах Мокей Иванович бражку ставил.

– К бражке ещё кой-чего требуется, сахар, к примеру, – уточнил физрук.

– Можно ранетки, картошку, даже на изюме годится. От них барда остаётся, свиней подкармливать.

– Выходит, ты, Пантюха, тоже на свово Мокея батрачил, как в старые времена? – Иван Тимофеевич сладко потянулся.

– В старые, надо полагать, установка была другая. – Физрук решил заступиться за разговорившегося старика.

– Истину глаголешь, молодой человек, – подхватил хозяин дома. – У моего тятеньки несколько лошадей было, коровы, овцы. Бабка рассказывала, что мы батраков не обижали. Сами вместе с ними спины гнули и обедали вместе и без этого. – Старик выразительно прищёлкнул себя по горлу. Потому даже пьянчужки про зелье забывали.

– Зато теперь без бутылки дело стоит, как бельё на морозе, колом, – заметил Иван Тимофеевич. – Всё коллективизация, растакую мать, когда раскулачивали, то эти твои примерные работники первыми на хозяйское добро позарились. Ещё люди в дому, а голытьба уже сундуки кверху дном выворачивала да на себя всяческие хараборки натягивала. Забыл Пантюха?

– Почему забыл, мы как здесь оказались: отцовых мать и отца с вечера секретарь сельсоветский предупредил, мол, завтра вас кулачить будут. Дед говорит сыну: «Тикайте, а мы с бабкой останемся, пущай свет горит, вроде все дома! Наши детей в телегу покидали – и… только их и видели. На прииски подались, а потом вот сюда, Пантюхе, написали, а тот в ответ сообщил, что теперь по здешним местам госсовхозы открываются, леспромхозы. Людей безо всяких документов берут…

– Прямо без документов? – засомневался физрук.

– А хошь прямо, хошь криво. Деда с бабкой и с документами ажно за Ишим загнали, так и сгинули там.

– И не справлялись после? – Николай Алексеевич с сожалением посмотрел на рассказчика.

– Говорю же, сидели ниже травы, тише воды. – Пантелеймон Прокопьевич задумался, а потом продолжил: – Так и сгинули в Приишимье. Сестра наша младшенькая сильно работящая была, её за работу к ордену представляли, а бумаги подняли: шалишь девка, только на почётную грамоту потянула.

– Думаю её попроведовать. – Иван Тимофеевич устало расправил плечи. – Ксюшу нашу, она где-то на хуторе, ближе к Шории, замужем за шорцем Мухасом, и сама на их манер Сене прозывается.

– Ты на ноги скор, Иван, а я дальше нашего посёлка и не решаюсь передвигаться…

Старцев сразу накогтился, живой материал сам в руки плыл. Он старался не перебивать собеседников. Не каждый день так, без понуждений удавалась послушать о прежней жизни, но и тут внёс свою лепту:

– Люди, напуганные страстями былых годов: ежовщиной, бериевщиной, старались и через много лет держать язык за зубами, не давать волю своим суждениям о прожитых днях своей молодой жизни. Моя бабка рассказывала: «Выглянула за ворота, а мимо человек идёт, с лица – жёлтый и в чёрной бурке, это летом-то! «Дай, мать, водицы испить», – а бабка и спрашивает, мол ты кто? – «Я ежовец, – говорит, а там пойми, что за ежовец, тот, которого репрессировали, или тот, который сам людей мордовал». – Даже про войну фронтовики опасались рассказывать всю правду. Красногорский писатель Виктор Петрович Астафьев всё как есть описал, так его сначала ругать принялись, а потом спохватились, с чего мужика гнобили? Овсянку, малую его родину, взялись облагораживать, памятник ему с женой во дворе дома, где они жили, соорудили, а поодаль, над Енисеем, персонажу его повести «Царь-рыба» на смотровой площадке поставили здоровенную такую рыбину на подставке.

Наконец свидетели живой истории спустились с небес на землю, и разговоры пошли о таёжных промыслах, о таёжных байках и небылицах, собкор деликатно подкатился с вопросом, чувствовалось, что эта тема давно беспокоит Германа:

– Вы, Иван Тимофеевич, столько лет тайге посвятили, а как же медведи?

– Как медведи, говоришь, а никак, я заговорённый.

– Заговорённый? – переспросил Старцев. – И чем же такой феномен объяснить?

– Толкуется очень просто. Помнишь, Пантюха, в экспедиции девчонка была, совсем с виду пигалица. Вот я за ней и приударил. Девчонка словно шимела, на одном месте сорок дырок вертит. – Рассказчик внимательно посмотрел на внимающих ему слушателей. – Шалишь, думаю, деваха. Всё равно я тебя уломаю. Уведу в тайгу и сделаю так, будто заблудились. Нарочно в саму чащобу завёл. Страхи, знамо, всяческие придумываю. Выбрал место, где суше, а тогда ещё комар не поднялся, почти как сейчас…

Слушатели насторожились, только Пантелеймон Прокопьевич в бороду похмыкивает, вроде бы стыдится за друга.

– Завёл я её в самую чащу и делаю вид, что, куда дальше идти, не знаю. Вид-то делаю, а к рубашечке её под энцефалиткой руки протягиваю. Девчонка моя уворачивается. «Ладно, – решаю, – шалишь», и будто в сторону направляюсь от девахи.

– В сторону с энцефалиткой? – хохотнул Старцев.

– Не спеши, паря, но не в этом дело. Только я за куст заступил, а оттеда навстречь, вот такая зверюга, как рявкнет. Ну, думаю, хана мне: отъелся бобик, жучка сдохла, и тут кто-то в ладоши захлопал, не то чтобы громко, но медведь услыхал. Глянул в ту сторону, где я деваху оставил, и ажно попятился.

– С ружьём девчонка была? – не унимался собкор.

– Какой там, говорю же в ладоши захлопала, а медведь ещё разочек рявкнул напоследок – и тикать, только задок медвежий заподпрыгивал. Девчонка же хлопает в ладоши и смеётся. Допёр я умишком своим нескладным, что неспроста всё это, про хотелки свои забыл и пытать её стал, что к чему. – Иван Тимофеевич перевёл дух и снова за своё: – Девчонка мне объясняет, мол, заговорена я, Ваня, ни волк, ни медведь, да и вообще всякая лесная напасть меня взять не может.

Журналист с физруком как рты раскрыли, так и остались с раскрытыми ртами, правда, Старцев поинтересовался насчёт дальнейшего развития событий.

– А дальше стал я девку пытать, в конце концов открылась она мне и потом то ли в шутку, то ли на полном серьёзе предложила:

– Хошь, Ваня, я и на тебя заклинание положу, только штоб оно силу набрало в твоём грешном теле, ты прямо с этого дня ровно полгода женщину знать не должен. – И положила мне ладошку свою махонькую на мою глупую черепушку, прошептала что-то, переспросив, мол, помню ли я про её наказ? Я, как истукан, башкой закивал, а она кофтёнку свою распахнула…

Старцев с физруком уши навострили:

– Да ты, Тимофеич, кладезь мудрости.

– Никакой я не кладезь, только смотрю я на её козьи грудки, а у меня после встречи с медведем не только ум отшибло, но и всё другое по мужской части.

– Дальше-то вытерпел полгода? – опять Старцева любопытство взяло.

– Вовсе и терпеть не пришлось. Полгода меня от женского пола, как от рвотного зелья, воротило, зато после…

– А медведь?

– Медведи меня за версту обходят. Жаль, что у Пантюхи жена уехала, мы бы с ним по тайге прогулялись, навели шороху.

Пантелеймон, слушая повествование своего друга, только похмыкивал, а Старцев подумал, что если бы мужики курили, то самое время завернуть цигарки и, пуская дым к потолку, продолжить травить байки. Правда, физрук решил слегка Старцева уесть, словно отыгрываясь за его прошлую болтовню по дороге к Аскизу:

– Слушаю я тебя, Герман Николаевич, ты как будто родился среди кержаков.

– Да, наша фамилия среди староверов известная.

– Фамилия известная, а с чего они тебя Германом назвали, вообще ни в какие ворота не лезет?

– Германом – это в честь космонавта номер два – Германа Степановича Титова. Тот тоже нашенский, с Алтая.

– Не скажи только, что и он из семьи староверов.

– А вот чего не знаю, того не знаю. При коммунистах на этот счёт сильно-то не распространялись.

– Знаю, вот, казалось бы, к Гагарину, какие претензии. – Физрук даже сел на кровати. – Так нет же, за кордоном пустили слух, что наш Юрий Алексеевич не сын плотника, а самый что ни на есть отпрыск княжеского рода Гагариных.

– Вы, отпрыски, спите! – прикрикнул Иван Тимофеевич на разговорившихся. – А то завтре вас не добудишься.

Переночевав в гостеприимном доме, мужики подзаправились хозяйскими харчами, свой запас съестного поберечь решили, неизвестно, где он, этот плотниковский схрон, и двинулись по направлению к Абазе.

– Наверное, самодийского происхождения названия этой Абазы, больно мудрёное, – поинтересовался далёкий от филологии физрук.

– Никакой самодийности, и даже не тувинского или хакасского следа, – блеснул своими журналистскими познаниями Старцев:

– Аба-за, значит, Абаканский завод, а вместе имеем то, что имеем.

– Выходит, что завод тут был, Тимофеич?

– Был, самый настоящий. Железную руду в горе добывали и плавили, ещё при царском режиме. Вьюшки печные, дверцы, колосники – всё делали, а потом, как «железку» пустили и потекло уральское дешёвое литьё в матушку-Сибирь, так местные ковали разоряться стали, правда, в Магинске, слыхал, остался завод «Металлист», и тот, надо думать, скоро скукожится.

Физрук в полемике не участвовал, начались перевалы и петлять пришлось по трассе, как заправским каскадёрам.

– Отседа запросто на Ак-Довурак лыжи навострить можно, а это уже Тува.

– Так, может, нам в Туву надо? – поинтересовался начавший уже уставать от напряга водитель.

– Никакой нам Тувы не надо, и даже до лыковской заимки нет нужды добираться. Вообще-то, там три пути: вертолёт, сплав по реке и…

– Третий-то какой? – опять залез со своим вопросом Старцев.

– А третий пешочком, пешедралом, – успокоил физрука Иван Тимофеевич, пока по асфальту катим, а скоро через тайгу ломиться придётся.