Читать книгу Как бросить пить? Лёгкий путь к свободе от алкоголя - Андрей Фурсов - Страница 4

Стыд почти всегда приходит тихо, но действует как тяжелая дверь, которая захлопывается внутри и отсекает тебя от воздуха. Он не похож на вину, которая может быть конкретной и полезной, потому что вина говорит: «Я сделал что-то не так, значит, я могу исправить», а стыд говорит: «Со мной что-то не так, значит, исправлять бессмысленно». Именно поэтому стыд так коварен в теме алкоголя: он не подталкивает к трезвости, он подталкивает к исчезновению. Он делает так, что человек перестаёт смотреть на себя как на живого, сложного, уставшего, но способного меняться, и начинает смотреть на себя как на бракованного, недостойного, неизлечимо плохого. И тогда алкоголь снова появляется не как причина, а как способ пережить это ощущение собственной непригодности, потому что что делать с ним трезвым, если ты не умеешь быть рядом с собой, не умеешь успокаивать себя словами, не умеешь опираться на поддержку, не умеешь выдерживать боль, не превращая её в приговор.

Представь человека, который просыпается утром после вечера, который он сам себе обещал прожить иначе. Он лежит, смотрит в потолок, чувствует сухость во рту, тяжесть в голове и самое неприятное – не физическое, а моральное ощущение, будто внутри грязно. Он берёт телефон и видит пару сообщений, которые он отправил в полночь: одному другу он написал что-то резкое, жене – что-то обидное, начальнику – какую-то неловкую шутку, которую теперь невозможно «развидеть». В этот момент многие не начинают с заботы о себе, они начинают с казни. Внутренний голос поднимается, как будто судья в чёрной мантии выходит на трибуну, и говорит без эмоций, но с ледяной ясностью: «Вот ты опять. Ты ничему не учишься. Ты позор. Ты слабак. Ты всё испортил». И человек, который мог бы в этот момент искать понимание, поддержку, выход, вдруг оказывается в камере одиночества, где ему запрещено даже сочувствие к самому себе, потому что сочувствие кажется оправданием, а оправдание, как он думает, приведёт к новым срывам. Но правда в том, что самосуд почти всегда ведёт к следующему употреблению, потому что после него хочется не исправлять, а спрятаться.

Однажды я слышал разговор двух людей в коридоре обычного дома, где стены пахнут старой краской, а лифт ездит с ленивым скрипом. Женщина, уставшая, с красными глазами, говорила мужу: «Ты обещал. Ты же обещал. Почему ты так со мной?» Мужчина стоял, опустив голову, и тихо повторял: «Я знаю. Я урод. Я всё испортил». И в этой фразе было страшно не то, что он признаёт свою ошибку, а то, что он признаёт себя уродом. Потому что если ты урод, тебе уже нечего спасать. Если ты урод, зачем стараться. Если ты урод, ты заслуживаешь наказания. И мозг, который ищет облегчение, тут же предлагает самый привычный способ: выпей, чтобы не чувствовать, что ты урод. Так стыд становится топливом для продолжения цикла: человек пьёт, потом стыдится, потом пьёт, чтобы не стыдиться, потом стыдится ещё сильнее. Этот круг кажется логичным, потому что внутри него есть иллюзия контроля: «Я накажу себя, значит, я исправлюсь». Но наказание не исправляет, оно ломает.

Внутренний критик в истории с алкоголем часто ведёт себя не как строгий наставник, а как жестокий надзиратель. Он не говорит: «Давай разберёмся, что пошло не так», он говорит: «Ты ничтожество, и доказывать обратное бесполезно». Иногда критик звучит голосом родителей, которые когда-то говорили: «Ты меня позоришь», иногда – голосом учителя, который публично высмеял, иногда – голосом общества, которое любит делить людей на «правильных» и «пропащих». Человек может даже не осознавать, что эти слова не его собственные, что он повторяет чужую жестокость, но направляет её внутрь. И чем сильнее критик, тем больше у человека возникает самосаботажа: он словно заранее делает шаг к провалу, потому что в глубине души не верит, что достоин победы. Самосаботаж проявляется тихо: пропустить терапию, отменить встречу поддержки, не выспаться, не поесть, ввязаться в конфликт, оставить в доме алкоголь «на всякий случай». Это не глупость и не лень, это внутреннее убеждение: «Мне всё равно не получится». И когда потом случается срыв, критик торжествует: «Я же говорил». Этот торжествующий голос кажется правдой, потому что он подтверждён фактом, но он подтверждён фактом, который сам же помог создать.

Есть особенно опасная мысль, которая появляется после ошибок: «Раз уж сорвался – всё пропало». Она звучит почти рационально, как математический вывод: раз не идеально, значит, бессмысленно. И это мышление разрушает людей, потому что оно превращает любой сбой в катастрофу. Представь, как человек идёт по длинной дороге, и на каком-то участке спотыкается. Нормальный, живой процесс изменений подразумевает, что иногда ты спотыкаешься, иногда ошибаешься, иногда возвращаешься на пару шагов назад, чтобы снова найти опору. Но мысль «всё пропало» делает так, что после спотыкания человек не просто встаёт, а ложится на землю и говорит: «Тогда я вообще не пойду». И в теме алкоголя эта мысль часто превращается в запойную логику: если уже выпил, значит, можно выпить ещё, если уже нарушил, значит, можно разрушить окончательно. Потому что разрушение в момент стыда воспринимается как заслуженное наказание, как странное чувство справедливости: «Раз я плохой, я должен пострадать». И это очень человеческая, очень трагичная ловушка, в которой боль становится доказательством собственной никчёмности, вместо того чтобы стать сигналом к заботе.

Переход от самонаказания к самоподдержке – это не мягкость в смысле «мне всё можно», это взрослая позиция, где ты перестаёшь путать жестокость с силой. Многие люди боятся поддерживать себя, потому что внутри них есть убеждение: если я буду добр к себе, я расслаблюсь и начну пить ещё больше. Поэтому они держат себя в узде угрозами и унижением, как будто внутри живёт животное, которое надо бить, чтобы оно слушалось. Но человек – не животное, и даже животное не учится в безопасности через побои, оно учится в страхе. А страх не рождает устойчивых перемен, страх рождает желание сбежать, спрятаться, отключиться. Самоподдержка – это не оправдание, а контакт. Это умение сказать себе: «Мне плохо, и я понимаю почему. Я сделал ошибку, и я могу разбирать её не как приговор, а как информацию». Это звучит просто, но для многих это революция, потому что они всю жизнь жили в культуре, где «соберись» считается единственным способом выживания, а «пожалей себя» – позором.

Я помню женщину по имени Светлана, которая однажды сказала на удивление спокойным голосом: «Когда я срываюсь, я не хочу пить. Я хочу перестать быть собой». И это было сказано без драматизма, как констатация. Она объяснила, что в моменты стыда ей кажется, что она – не человек, а ошибка, и тогда алкоголь становится не удовольствием, а способом выключить сознание, выключить память, выключить ощущение себя. В какой-то момент она начала замечать, что хуже всего ей не после употребления, а в первые часы трезвости после него, когда стыд накатывает волной, и если она выдерживает эту волну без самоуничтожения, тяга становится слабее. Но выдерживать её она могла только тогда, когда научилась говорить с собой иначе. Она вспоминала одну сцену: стоит на кухне, руки дрожат, в голове крутится «я отвратительная», и вдруг она произносит вслух: «Мне стыдно, потому что я нарушила обещание, но я не отвратительная. Я человек, у которого есть проблема». Она сказала, что в этот момент почувствовала странное облегчение, не от алкоголя, а от того, что впервые за много лет перестала быть собственной палачом. И именно это стало поворотной точкой, потому что пока человек бьёт человека, он не лечит проблему, он только добавляет новую боль.

Новая позиция, которая меняет всё, звучит просто: «я лечу проблему, а не бью человека». Она означает, что ты перестаёшь смешивать свою личность с симптомами, перестаёшь думать, что твоя ценность зависит от идеальности. Это не про то, чтобы закрывать глаза на последствия. Это про то, чтобы сохранять уважение к себе даже тогда, когда ты разочарован в своём поступке. Потому что уважение – это не награда за безупречность, уважение – это условие роста. Ребёнок не учится ходить, если его каждый раз унижают за падение. Взрослый не учится трезвости, если его каждый раз уничтожают за ошибку. И когда ты начинаешь относиться к себе как к человеку, которого надо поддержать, а не раздавить, появляется энергия для настоящего анализа: что именно произошло, где я был уязвим, что я не выдержал, чего мне не хватило, какую боль я пытался заглушить. Это и есть лечение – видеть причины, а не только последствия.

Стыд любит одиночество. Он шепчет: «Никому не говори, иначе тебя отвергнут». Он заставляет человека прятаться, а прятаться – значит оставаться без поддержки, без взгляда со стороны, без возможности услышать: «Ты не один». И чем больше человек прячется, тем сильнее ощущение, что он «особенный» в своей плохости. Но правда в том, что стыд – универсален, и именно поэтому он так разрушителен: он делает тебя одиноким в том, что переживают миллионы. Когда ты начинаешь говорить с собой человеческим языком, когда ты перестаёшь нападать на себя, появляется пространство для трезвости как для процесса, а не для экзамена. Ты не сдаёшь тест на «хорошего человека». Ты возвращаешь себе способность жить, не убегая от себя. И если ты удерживаешь эту позицию даже в сложные моменты, внутри появляется тихая опора, на которой можно стоять: я не идеален, но я живой; я ошибался, но я учусь; у меня есть проблема, но я не проблема.