Читать книгу Я тебя… More - Бекнур Кисиков - Страница 3
Часть 1
Глава 1. Вагон-ресторан
Оглавление– Вы думаете, так трудно написать роман, Арсен? Его труднее перечитывать. А написать, тьфу, раз плюнуть.
– Почему тогда вы сами не пишете, Шонби?
– Я не делаю то, что очень легко. А вот читать, я имею в виду серьезно читать, невероятно сложно в наше время. Читать, замечая буквы, впитывая знаки, расшифровывая контекст и нагружая его дополнительными смыслами, которые, может быть, автор и вкладывал в текст, – огромный труд и подвижничество. Это вселенная таинственных значений и cмыслов. Ведь столько уровней понимания написанного… Эх… Вот, к примеру, прочтите пару строк из того, что вы читаете.
– «Напротив, он только теряет – сначала исчезающую рыбу и море, потом жену и семью, наконец, жизнь. Он приговорен к этим потерям не только в силу своего „собачьего характера“ – неуживчивого и честного. Против него сама эпоха правления Большого Человека, с ее безмерным узаконенным лицемерием в глаза и за глаза…».
– Эхма, какой мрачный текст.
– Так о серьезных вещах пишет человек.
– Автор часто пишет о себе, о своем характере, боли, о том невысказанном. Если главный герой, в данном случае, потерял море, значит, автор пропустил эту боль через себя.
– А что вы думаете о фэнтези?
– Фэнтези – это вымышленный мир автора, пребывающего в детстве. Это его взрослые сказки, те, куда он хочет попасть. Эти игры с воображением – сплошной эскапизм. Считайте это бегством от реальности. Кстати, а почему вы выбрали именно эту книгу?
– Я еду на море, о котором повествует автор, – отложил в сторону том Арсен. – Хотел подробнее узнать быт, характер, особенности.
– О море невозможно прочесть, ведь оно полно сожалений и забытых дней.
– Забытых дней?
– Дней, которые остановились. Как в фильме «День Сурка», вечно повторяющийся один и тот же день. Вы смотрели его?
– Смотрел, тоскливая картина о скучном дне. Мне было искренне жаль главного героя, застрявшего в унылой провинции.
– А мне, знаете ли, нравится, – Шонби прикусил в задумчивости дужку очков. Так делал отец Арсена, когда хотел сказать что-то серьезное. – В этом фильме появляется город. Вернее, городок. Провинциальный городишко, в который, наверное, мало какой человек захочет поехать. Но для меня такие тихие городки – просто мечта.
– Город как город. Всего лишь пара улочек. Что в нем особенного? – удивленно спросил Арсен.
– А нет, – снисходительно улыбнулся собеседник. – Вот сразу видно, что вы выросли в большом городе.
– При чем тут это?
– При том, что вам и не понять очарования провинциального городка. А он, этот киношный Панксатони, просто шикарен.
– Если я не ошибаюсь, снимали фильм в другом городке.
– Да какая разница. Я говорю не о названии, а вообще о провинции, где свой маленький уютный мир и все друг друга знают. Там время течет медленно, а люди не торопятся и не теряют себя в ежедневной беготне. И самое главное: там воздух свеж, и люди чисты. Большой город похож на ад, а соседи даже не знают друг друга.
– Так это же прекрасно. Никто не лезет в твою жизнь.
– Сосед важней родственника! – многозначительно поднял палец вверх Шонби. – В большом же городе человек человеку враг. А в этом самом Панксатони – идеальная жизнь. Наверное, только из-за этого чудного городка я хочу пересматривать этот фильм снова и снова.
– Но в фильме главный герой страдает от того, что застрял в Панксатони надолго.
– Он такой же городской, как и вы. Я не хочу вас обидеть, но вы, жители большого города, не понимаете провинцию.
– Я бы не стал идеализировать провинцию, – возразил Арсен, с любопытством разглядывая собеседника. – Провинция – синоним отсталости, упадничества. Прогресс всегда был связан с урбанизацией.
– В городе намного больше деградации, нежели прогресса. Но что спорить, вас не переубедить. Вы же из этих, из поколения «неубеждаемых», – вздохнул Шонби. И продолжил:
– Гало эффект – так, кажется, называется в психологии суждение о человеке по первому впечатлению. В большом городе нет времени разглядывать внутренний мир человека. Там в день десятки гало эффектов на каждом перекрестке.
А здесь, в этом вагоне-ресторане, время течет медленно и есть возможность рассмотреть этого пожилого мужчину, скорее всего, пенсионера или дорабатывающего до пенсии в какой-либо большой организации и мечтающего вернуться в провинцию, где он, вероятно, и родился. Вернуться, чтобы разводить кур или коз, а вечерами сидеть на лавочке и неторопливо беседовать с соседями. Наверное, уже и внуки у него есть. Но никуда он не уедет, так как не осознаёт, насколько привык к городу. Да и вряд ли жена на старости захочет поехать куда-то в глушь. Только и остается мечтать этому бедному Шонби.
– А что любите читать вы?
– Это зависит от настроения. Я люблю одновременно читать, слушать музыку и …смотреть телевизор. Но если сложное произведение, его не почитаешь под включенный телевизор. Вот на днях я читал Ницше, так мне пришлось выключить все: для постижения Ницше нужна полная тишина, никакого фона.
– Ницше и есть тишина, и самое лучшее – его не читать. Он мне не нравится.
– А в восприятии Ницше нет таких земных, обыденных категорий, как симпатия или антипатия. В его текстах другое измерение, особая поэтика, и даже в ужасном моральном афоризме таится красота.
– Забавно. Вы, наверное, филолог?
– Я архитектор. Строю города, которые, чаще всего, возведены такими провинциалами, как я. Но большие проекты вытесняют большие мечты. А мне нужно от жизни совсем немного.
– Прожить повторяющийся день в маленьком городке? – съязвил Арсен.
– Провинция делает людей лучше, чище. Человек становится благороднее, добрее, спасает многих людей. Ведь в том самом фильме главный герой, в конце концов, по-настоящему влюбляется. А в большом городе он превратился в циника, в высокомерного выскочку, был несчастлив, потому что был эгоистом, как и все. Там и любовь романтичная снаружи, а изнутри – черствая и эгоистичная. Разве эгоисты могут быть счастливыми?
– Вообще-то, главный герой хотел оказаться на берегу солнечного океана, а не в зимнем сонном городке. Это был бы его идеальный повторяющийся день.
– Не важно, где, а важно кем. Не попади он в провинцию, он так бы и остался несчастным одиночкой. Большой город не создан для большой любви.
– Да вы настоящий ненавистник городов!
– Потому что города разрушают душу.
– Но вы сами стали тем, кем являетесь, благодаря городу.
– Молод был. Проживи я в том маленьком городке, где родился, возможно, был бы счастливее.
– Как знать, – усмехнулся Арсен. – Гримасы судьбы настолько непредсказуемы, не правда ли?
Шонби не ответил, уставившись в окно, словно прокручивая в голове вариант своей жизни в провинции. А Арсен про себя посмеивался над этим странным мечтателем. Жизнь в провинции – это блажь, глупая мечта горожанина. Провинциал, привыкший к теплой квартире в большом городе, сбежит из дома, который придется топить углем, при первых же холодах. Город не делает человека стойким, а тепло ценится при его отсутствии.
– Кем вы работаете? – вдруг спросил Шонби.
Арсен погладил стакан, нервно затарабанил пальцами по столу и нехотя ответил:
– Я журналист.
– Ого, – удивленно покачал Шонби головой. – Легкая профессия.
– Не легче остальных.
– Что же вы потеряли в этих «провинциальных» краях, господин журналист? – насмешливо спросил Шонби.
– Журналистское расследование.
– Что же вы расследуете? – собеседник стал внимательно рассматривать его, словно прежде никогда не видел журналистов.
– Исчезновение людей, – Арсена вдруг стало раздражать любопытство этого человека. Он привык сам задавать вопросы, нежели отвечать на них. Журналистов никто не жалует, и порой им приходится скрывать свою профессию.
– И сколько же пропало?
– Двенадцать, – угрюмо буркнул Арсен.
– Хм, – недоверчиво протянул собеседник. – Однако.
И вдруг, потеряв интерес к разговору, уставился в монитор своего ноутбука, будто бы забыв о существовании собеседника. Странный тип…
Арсен неторопливо отпил чай из стакана.
За окном тянулся бесконечный пейзаж. Унылая, голая степь, где с трудом пробиваются робкие признаки растительности. Одиноко бредущий дромадер, редкие табуны лошадей, пасущиеся скудной растительностью. Временами попадались саманные домики, покосившиеся от старости и ветра. И всюду – неприветливая степь, то переходящая в пески, то в каменистую пустошь.
– Ну и как вам местный пейзаж? – опять поднял голову архитектор. Ему, видимо, нравилось выдирать Арсена из раздумий.
– Я не вижу особого пейзажа. Степь да пустыня. Пустота, смотреть не на что, – хмуро проронил Арсен.
– Какая же это пустота? Вы знаете, как много жизни в этих, как вы сказали, пустотах? Наслаждаться пустыней – это искусство. Вы, городские, не умеете любить пустоты, – завелся Шонби. – В каждой пустоте есть полость. Просто это нужно увидеть.
– Все любят леса и горы, – упрямо твердил Арсен, вызывая гнев у собеседника. Ему хотелось разозлить, вывести из себя, сломать менторский тон архитектора.
– Ха, – снисходительно скривился Шонби. – Все экологи только и умеют защищать леса и горы. А кто защитит степь?
– А что ее защищать? Там есть что оберегать?
– Вот-вот, – возбудился архитектор. – Да в степи столько жизни! Жизни, которую нужно защищать. И столько красоты. Легко любить леса и горы. А ты попробуй полюбить степь и пустыню?
– Так вы сами же говорите, что легко любить леса и горы. Вот я и люблю леса и горы, – усмехнулся Арсен.
– Популистская экология, вот что я вам скажу, молодой человек, – вскричал архитектор и, немного успокоившись, уже миролюбивым тоном добавил. – Это как классика и попса. В пустыне много внутренней сдержанной философии. Именно в пустыню уходят святые, чтобы очиститься. Сам Иисус ушел в пустыню на сорок дней. В пустыне человек перерождается, на него находит озарение. Для кого-то это просто пустыня, а для «посвященного» это тожество духа. И как жаль, что общество несправедливо к пустыне, которая для него почему-то стала символом пустоты.
– Вы, наверное, философ, а не архитектор?
– Я математик по образованию. И немного философ. Но это, скорее, хобби. Чем ближе пенсия и старость, тем больше ты становишься философом. А философией пронизаны все науки, та же математика. Вот, вы говорите, пустоты. А пустоты полны полости, как говорил Перельман. Кстати, вы слышали про Перельмана?
– Это тот сумасшедший, который отказался от миллиона долларов?
– Ага, значит, слышали. Но и как все обыватели, слышали про миллион. А что такое миллион, если он реально может управлять Вселенной? Если он все пустоты заполняет величинами. И благодаря его формуле Вселенная предстает как бумага, которую можно смять и растянуть.
– Вы знаете, я не философ и не математик. Я трогаю то, что вижу. А вижу то, что трогаю. В нашей работе факты – это основная база и философия, на которой строится вся жизнь. А верить разным мечтателям не наше дело
– Весь мир построен на мечтателях, – усмехнулся Шонби. – Так что вы расследуете, молодой человек?
– Достаточно необычное дело. Я бы сказал – таинственное. В городе N пропадают люди. Пропадают странно. Бесследно. И никто не может их найти. Вы слышали об этом?
– Слышал ли я об этом? – невозмутимо сказал Шонби, закрыв ноутбук. – В мире каждый день пропадает куча людей. Ведь в том городе, о котором вы говорите, пропало когда-то море? Так почему бы не пропасть и людям? Что тут удивительного?
– Здесь другой случай. Почему именно в этом городе и почему в таком количестве?
– А сколько их пропало? Двенадцать, говорите?
– Двенадцать. Хмм, – задумчиво сказал Шонби. – Магическая какая-то цифра. Они, поди, сектанты, прячутся теперь в какой-то пещере и молятся своим богам. Сейчас немерено их развелось. Надеюсь, что вы найдете их.
– Моя задача написать репортаж, а не найти их.
Звонок на телефон отвлек Шонби, и он взял свой старый, допотопный телефон.
– Сейчас. Иду, – ответил он в трубку и спешно засобирался. – Супруга ждет. Не может без меня, – виновато улыбнулся он. И, собрав вещи, попрощался:
– Ну, спасибо вам за компанию, молодой человек. Желаю удачно провести журналистское расследование. И да, находите красоту там, где ее нет. Мир очень красив. И красив всеми формами. Это я вам как архитектор говорю. И мы обязательно встретимся, Арсен.