Читать книгу О королях. Диалог мэтров современной антропологии о природе монархической власти - Дэвид Гребер - Страница 7

Политическая борьба за власть монарха в общем виде принимает форму столкновения двух принципов: божественного монархического правления и сакрального монархического правления. На практике божественное монархическое правление представляет собой сущность суверенитета: это способность действовать, как если бы монарх был богом, способность выйти за пределы человеческого и вернуться обратно, чтобы ниспослать на своих подданных благоволение или разрушения, причем произвольно и без последствий. Такая власть может сопровождаться умозрительным представлением о том, что монарх является актуальным воплощением какого-то реального сверхчеловеческого существа и демонстрирует это своими действиями. Однако это условие не является обязательным; вполне возможно, что, действуя таким образом, монарх сам становится сверхчеловеческим существом. Японские сёгуны (правда, лишь немногие), римские императоры или кабака угандийского народа ганда – все эти фигуры могли становиться полноправными божествами. Напротив, быть «сакральным» означает быть отделенным от других, защищенным традициями и табу; ограничения, окружающие сакрализованных монархов – «не касаться земли, не видеть солнца» [6], согласно знаменитой формулировке Джеймса Джорджа Фрэзера,– являются не просто способами признания присутствия неподотчетной божественной власти, но также – и это ключевой момент – способами ее сдерживания, контроля и ограничения. Можно рассматривать два этих принципа как отражения разных эпизодов истории о монархе-чужеземце: в момент своего прибытия монарх обладает чудовищной властью, но затем его окружают и подчиняют себе подданные, от которых он терпит поражение. В более общем смысле оба эти мотива всегда присутствуют одновременно.

Таким образом, все классические проблемы божественной монархической власти – демонстрация монархом произвольной власти, монарх как козел отпущения, цареубийство (в поединке или в рамках жертвоприношении), использование статуэток монарха (эффигий), пророческая функция мертвых монархов в качестве оракулов – могут быть лучше всего поняты как различные ходы в непрерывной шахматной партии, идущей между монархом и его подданными, где монарх и его партия пытаются усилить божественность правителя, а народные группы – его сакрализацию. Власть монархов-чужеземцев предоставляет глубокие структурные основания для народной политики, в рамках которой представители рода человеческого (зачастую в буквальном смысле) действительно вступали в борьбу со своими богами и иногда побеждали их.

Основное оружие противников экспансии монархической власти можно назвать «враждебной сакрализацией». Чтобы признать сверхчеловеческий статус монарха, «поддерживать божественность короля» (Richards 1968), необходим сложный аппарат, который, по сути, превращает монарха в абстракцию путем сокрытия, сдерживания или обезличивания тех аспектов его бытия, в которых подданные видят воплощение его смертной природы. Монархи становятся невидимыми, нематериальными, отрезанными от контакта со своими подданными или с материальной составляющей мира – и поэтому часто оказываются запертыми в своих дворцах, где они лишены всякой реальной власти и неспособны эффективно повелевать.

Цареубийство является лишь предельной формой враждебной сакрализации. Поэтому, когда побеждают народные силы, в результате может возникнуть форма сакральной монархической власти, описанная у Фрэзера, или произойти превращение монарха в сугубо номинальную церемониальную фигуру, каковыми были последние императоры династии Чжоу или английская королева наших дней.

Когда однозначную победу одерживают монархи (например, вступая в союз с новоиспеченной гражданской или военной бюрократией), возникает другой ряд конфликтов – по большей части между живыми и мертвыми. Преодолев границы в пространстве, монархи регулярно предпринимают попытки преодолеть также и временны´е границы и конвертировать свой сверхчеловеческий статус в ту или иную форму подлинного бессмертия. В той мере, в какой им это удается, монархи создают ряд проблем для своих преемников, легитимность которых производна от их происхождения, но при этом им неизбежно приходится соперничать со своими предшественниками.

Антропологи давно обращают внимание на феномен понижения статуса. С течением времени постепенное удаление младших потомков и ветвей правящей династии от основной линии престолонаследия превращается в постоянный источник раздоров в монархических родословных, часто приводящих к братоубийственному насилию – особенно среди единокровных братьев и сестер, когда участников конфликта поддерживают родственники по материнской линии (ср. с: Geertz and Geertz 1975). Для младших принцев в каждом следующем поколении шансы на престолонаследие становятся всё более призрачными, если только они не прибегают к силе и коварству, чтобы захватить власть, на которую у них становится всё меньше и меньше прав. Кроме насилия в период междуцарствия, эта динамика приводит к центробежному расселению членов монаршей семьи, которые отказались от власти или проиграли в борьбе за нее, в отдаленные области государства или даже за его пределы, где они могут стать правителями менее могущественных собственных держав. Именно здесь обнаруживается важный источник, порождающий структуры с монархом-чужеземцем и региональные конфигурации отношений между центром и периферией (галактические политии). Этот же источник может играть роль и в формировании так называемых империй.

Данная проблема усугубляется центральным противоречием между двумя формами снижения статуса: горизонтальной и вертикальной. С одной стороны, статус каждой из боковых линий, отколовшихся от династического ядра, падает всё ниже по мере того, как постоянно появляются новые линии, если только этот процесс не удается (по крайней мере, временно) повернуть вспять, прибегнув к тем или иным радикальным средствам самопродвижения. С другой стороны, статус самóй центральной ветви королевского рода, как правило, рассматривается как постоянно понижающийся по мере того, как нынешний правитель всё дальше отдаляется от фигуры основателя династии – героя, бога или монарха-чужеземца. В результате ветвь монаршей родословной, отождествляемая с наиболее статусным (самым старшим) предком, оказывается одновременно наименее статусной линией этой родословной.

Неизбежность понижения статуса со временем приводит к проблеме: как обращаться с мертвыми монархами? Умершие монархи с большой вероятностью будут присутствовать в политической жизни потомков в виде святынь, мумий, реликвий, гробниц и даже дворцов, а также транслируя свою волю и представления через медиумов, оракулов или другими подобными средствами. Парадокс горизонтального и вертикального понижения статуса – старшие предки обладают более высоким статусом по той же самой причине, почему младшие потомки имеют более низкий статус,– становится тем острее, чем важнее становится роль мертвых в актуальной политике. А она и правда может быть весьма немалой: мумии правителей инков продолжали владеть теми же дворцами, землями и свитами слуг, которые принадлежали им при жизни, заставляя каждого нового правителя покорять новые территории, чтобы обеспечить содержание собственного двора. Во всех подобных системах, если ситуация слишком долго развивалась сама по себе, живых монархов вытесняли и подавляли легионы мертвых. Поэтому мертвых необходимо было контролировать, сдерживать, ограничивать – и даже подвергать чисткам. Как и живых монархов, их нужно было сделать более сакральными, связать бóльшим количеством рестрикций, ограничивающих их власть,– даже если такие рестрикции в конечном счете эту власть и определяют.

Общий социологический принцип заключается в следующем: чем больше воображаемые предки отличаются от нынешних смертных, тем более вероятно, что в них будут видеть источник силы. И наоборот, чем больше предки похожи на ныне живущих людей, тем вероятнее, что они будут восприниматься как соперники и источник проблем. Память о тотемном предке – ките-убийце – или о личинках ведьминого дерева ни в коей степени не ограничивает живых. Напротив, память о человеке, которого чтят и помнят его многочисленные потомки, во многом формирует ситуацию соперничества для любого потомка, чей жизненный проект заключается в повторении достижений прославленного предка. Знаменитыми могут стать не так уж много предков. В любом случае здесь всегда сохраняется баланс: если предков полностью стирают из памяти, их потомки лишаются всякого статуса; если же у предков слишком много власти, в них видят помеху для самореализации тех же потомков. В результате часто возникает еще одна разновидность политики характерных ритуальных ухищрений, связанных с дарующими жизнь богами: они должны быть ограничены, изгнаны или даже уничтожены – и всё это во имя провозглашаемой цели их почитания.

Простые смертные могут и не столкнуться с этой проблемой (всё зависит от того, каким образом они представляют себе свое место во времени и в истории), но монархи, чья легитимность по меньшей мере отчасти основана на их происхождении от других монархов, с неизбежностью с ней столкнутся. Покинуть свои владения и стать монархом-чужеземцем в другом месте – это, по сути, один из способов освободиться от удушающей хватки мертвых, однако потомки монарха-чужеземца будут вынуждены иметь дело с той же проблемой, которая со временем только усугубится.

Значительную часть экстравагантных поступков правителей могущественных монархий или «ранних государств» можно рассматривать в качестве различных попыток избежать этой хватки, то есть различных способов конкуренции с мертвыми. Можно попробовать стереть память о мертвых или провозгласить себя ими (взять их имя), но эти попытки редко достигают своей цели полностью. Другим вариантом является прямая конкуренция – в возведении вечных монументов, в завоеваниях или в ритуальном жертвоприношении еще большего количества подданных в попытке продемонстрировать еще больший произвол в отправлении суверенной власти. Можно даже попытаться, как иногда бывает, повернуть вспять саму историю и изобрести миф о прогрессе. Все эти уловки создают новые проблемы.

Обычный баланс власти между монархом и народом часто поддерживается при помощи интенсивного эмоционального взаимодействия: любви, ненависти или какого-то их сочетания. Часто они принимают форму парадоксальных инверсий привычных результатов этих эмоций: монархи шиллуков или свази приобретали божественный статус именно в тот момент, когда народ объединялся против них; заботливая любовь мадагаскарского народа мерина по отношению к инфантильным правителям может варьироваться в диапазоне от снисхождения по отношению к действиям, которые в другой ситуации считались бы зверством, до суровых наказаний в тех случаях, когда мерина считали, что монарх перешел черту допустимого.

Совершенство монарха, его двора, дворца, столицы или непосредственного окружения – это не модель вселенной как таковой; скорее это модель вселенной, возвращенной в состояние абстрактного платонического идеала, которого ей недостает в повседневном опыте. Кто знает, возможно, когда-то она и находилась в этом состоянии. Возможно, люди чувствуют, что когда-нибудь она вновь к нему вернется. Недавно основанный монархом город, проекция индивидуального человеческого ви´дения на материальный мир, может поэтому рассматриваться как прототип всех будущих утопий, как попытка навязать представление о совершенстве не только физическому миру, но и тем смертным людям, которые в нем живут. В конечном счете это, разумеется, невозможно. Людей невозможно редуцировать к платоническим идеалам, а «проклятые вопросы» человеческой жизни, в особенности, как водится, связанные с воспроизводством и смертью, не получится решить с помощью законодательства; подобные состояния трансцендентного совершенства, возможно, могут быть достигнуты в ритуальном перформансе, но никто не может жить в этом мгновении совершенства всю свою жизнь или даже сколько-нибудь значительную ее часть. Некоторые монаршие столицы пытаются полностью вытеснить рождение, недуги и (естественную) смерть за пределы места, где проживает монарх, хотя мало кто заходит так далеко. Однако нечто подобное происходит всегда. Как минимум при дворах монархов всегда имеются детально разработанные правила этикета, которые требуют, чтобы даже повседневное социальное взаимодействие совершалось под видом, будто этих аспектов жизни попросту не существует. Правила этикета устанавливают стандарты поведения, которые соблюдаются тем менее тщательно, чем больше физическая или социальная дистанция от королевского двора.

Таким образом, если пророки предсказывают полное разрешение противоречий и дилемм человеческого существования в будущем, то монархи воплощают их частичное разрешение в настоящем.

Произвол монархов-чужеземцев, сколь бы парадоксальным это ни было, является ключом к их способности утверждать себя в качестве высших проявлений справедливости. Структурным подобием способности захватить и уничтожить что угодно, даже если она используется в очень редких случаях, является собственность на всё существующее; это недифференцированное отношение между монархом и всем остальным и всеми остальными. Эта индифферентность означает также беспристрастность, поскольку такой абсолютный монарх – по крайней мере теоретически – не имеет никакого частного интереса, который мог бы исказить его суждение в спорах между подданными. Перед ним они все равны. По этой причине монархи всегда претендуют на ту или иную разновидность абсолютной деспотической власти, даже если все понимают, что возможности реализовать такие претензии на практике весьма ограниченны – ведь, не имея подобных претензий, они не были бы монархами. Но такие всеобъемлющие притязания неизбежно подрывают существующее социальное устройство. Хотя монархи обычно представляют себя воплощениями и защитниками всех существующих иерархий и структур власти (например, настаивая, что он «отец своего народа», монарх прежде всего подтверждает власть настоящих отцов над своими женами, детьми и иждивенцами), предельно недифференцированная природа их власти также подразумевала, что все подданные в конечном счете одинаковы – то есть равны. Шотландский философ-просветитель Генри Хоум (лорд Кеймс), по-видимому, был первым, кто заметил, что единственное отличие абсолютного деспотизма, где равны все, кроме одного человека, от абсолютной демократии – это и есть один человек. Поэтому существует глубокое структурное сходство между современной идеей о том, что все граждане «равны перед законом» и монархическим принципом, что все равны как потенциальные жертвы совершенно произвольного королевского хищничества.

В политической жизни это противоречие между принципами иерархии и равенства выражается очень разнообразно. Простолюдины могут обратиться к царю за поддержкой, жалуясь на его «злых бояр». Короли или императоры могут выставлять себя защитниками простых людей от нападок аристократии. Либо все эти группы вне зависимости от статуса могут объединиться против монарха.

В результате, даже когда монархов больше нет – даже когда их свергают народные восстания, велика вероятность, что они продолжат существовать в виде призраков, именно в качестве такого объединяющего принципа. Его современные примеры – это практика общения с духами монархов значительной части Африки и на Мадагаскаре и модерная концепция «народного суверенитета».