Читать книгу Два берега одной реки - Дмитрий Мельников - Страница 1

Глава 1. Февраль

Шёл ещё один зимний вечер в глубинке. За окном Дворца культуры, затянутым морозными узорами, будто кружевной пеленой, стояли двое. Ветер, острый и цепкий, гулял по пустой площади, заметая их следы – два ряда чёрных точек, которые вели из тёмных дворов к этому яркому, шумящему острову.

Внутри мигали дешёвые цветные фонарики, и из распахнутых настежь дверей, откуда валил пар, лился тот самый трек – «Февраль» в исполнении Варум и Агутина. Музыка вырывалась наружу урывками, смешиваясь с хрустом снега под ногами и свистом ветра.

Антон прижал ладонь к ледяному стеклу, чувствуя, как холод мгновенно прожигает кожу. Он видел всё в мельчайших подробностях: как кружатся в танце девчонки в ярких кофтах, как смеётся светловолосая Катька из параллельного класса, как парни из «той» компании – те, что постарше, с щетиной и в кожанках, – обнимают их за талии, наклоняясь что-то говорить на ухо. От их сигарет «Парламент» внутри стояла сизая дымка.

– Хорошо им, – прошипел рядом Жека. Его дыхание превратилось в густое облако пара и прилипло к стеклу. – Тепло, музыка, бабы. Настоящая жизнь, а не это… – Он махнул рукой, очерчивая вокруг себя тёмный, холодный мир.

Антон молчал. Он не отрывал взгляда от Катьки. Вчера она на уроке попросила у него ручку, а сегодня уже кружилась в объятиях какого-то усатого придурка.

– Я сказал, хорошо им! – Жека толкнул его локтем, требуя ответа.

– Ага, – буркнул Антон. – Вижу.

– И мы так сможем. Через неделю. Вот увидишь.

Антон, наконец, оторвался от окна и посмотрел на друга. Жека сжал кулаки в тонких перчатках, его лицо, красное от мороза, было искажено непроходимой, почти злой решимостью.

– Как? – усмехнулся Антон. – Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Нас туда даже близко не подпустят. Ты видел, кто на входе? Те самые дядьки в кожанках. Меня в прошлый раз один за шкирку вынес, как щенка, только потому, что я у входа сигарету докуривал. Сказал: «Мал ещё, сопляк. Иди матери в подол дуй».

— Значит, найдём другой вход. Через окно, через чёрный ход. Или… или под дверью будем слушать. Но мы попадём. Обязательно.

Он говорил так, будто это был не просто план, а клятва. Музыка снова накатила волной – лиричный, пронзительный припев о том, чего нельзя вернуть. Она манила, как огонь в стужу. Им было по шестнадцать, и они уже смутно понимали: здесь, в этом посёлке, застывшем во времени, их ждёт только хорошо протоптанная колея. Ржавая «Ява» в гараже, как у отца Антона, работа на износ, пятничные пьянки у ларька и вечная вонь тушёной капусты в подъезде.

Но там, за стеклом, мерцал другой мир. Мир, где можно было стать кем угодно. Хоть на один вечер.

– Ладно, – Антон швырнул окурок «Примы» под ноги. Он тлел на снегу, оставляя жёлтую проплешину. – Через неделю. Попробуем.

Жека хмыкнул, одобрительно. Ветер резко дёрнул полы его куртки, завыл в телеграфных проводах. Он подхватил слова Антона и унёс через пустырь, туда, где темнели силуэты их пятиэтажки. Завтра всё будет по-другому. Они в это верили.

Они жили напротив друг друга, в квартирах с одинаковой планировкой. Переселились сюда три года назад, когда на месте их старых, покосившихся домов начали строить новую школу. Теперь из окна Антона был виден пустырь, упирающийся в бетонный забор стройки. А из Жекиного – ряд гаражей-ракушек и бескрайний, чёрный лес.

Квартира Антона всегда пахла специфической смесью: отец, слесарь на заводе, приносил запах машинного масла и металла; его спецовка вечно висела в прихожей, как броня. Запах перебивали только кисловатый дух тушёной капусты, которую мама готовила через день. Отцовская гордость – древняя, рыжая «Ява» – стояла в гараже во дворе. Для посёлка это был почти что «Харлей».

Жека жил с матерью. Отца он не помнил – тот исчез, оставив после себя только слухи да пустые бутылки под забором. Их хрущёвка была облеплена отклеивающимися обоями, а мечты о лучшей жизни казались такими же блёклыми, как рисунок на этих обоях.

И откуда они знали эту песню? Их музыкальное образование складывалось из корявых аккордов на гитаре с прогнутым грифом. Её передавали по кругу старшие пацаны, хрипло орущие что-то про «Туман» и «Всё идёт по плану». Гитара была вечно расстроена – последний раз её настраивали, кажется, ещё при Брежневе. А по вечерам начиналось второе отделение: родители, «принявшие для сугреву», пускались в пляс под заезженную пластинку Modern Talking, выменянную кем-то когда-то на три бутылки «Столичной».

Но настоящая музыка жила здесь, за этой стеклянной стеной. Там, где играли на настоящих инструментах, а девчонки пахли не «Красной Москвой», а чем-то неизвестным, дорогим и манящим.

Трек сменился на что-то бодрое, ритмичное. Толпа внутри взорвалась движением.

– Всё, – сказал Жека, отлипая от стекла. На том месте, где было его лицо, осталось мокрое пятно. – Мёрзнем тут как идиоты. Пошли.

– Подожди, – Антон не двигался. Он смотрел, как Катька, запрокинув голову, смеётся, и ему хотелось разбить это стекло, чтобы её смех был слышен здесь, а не как сквозь воду.

– Чего ждать? Всё равно не наши. Пока.

Он сказал это с такой ледяной уверенностью, что Антон вздрогнул. «Пока». В этом слове была вся их юность – злая, нетерпеливая, полная слепой веры в то, что мир можно взломать, если очень захотеть.

Они развернулись и пошли обратно, против ветра. Следы, которые вели к ДК, уже почти замело. Будто их и не было. Будто они и не стояли здесь, прижавшись лбами к холодному стеклу, заключая молчаливый договор с будущим.

Антон и Жека. Именно с этой песни, с этого февральского вечера, началась их история. История, в которой берега одной реки уже начали медленно, почти неуловимо расходиться.