Читать книгу Два берега одной реки - Дмитрий Мельников - Страница 5

Мартовский ветер гулял по пустому двору, шевеля обрывки газет и целлофановые пакеты, застрявшие в прошлогодней бурой траве. Качели, на которых они сидели, жалобно скрипели – те самые, с толстыми железными цепями и сиденьями из грубо отшлифованных досок. Они помнили их ещё пятилетними, с липкими от эскимо пальцами.

Жека откинулся назад, запрокинув голову так, что видеть были только низкое, промозглое небо – того же грязно-серого оттенка, что и шифер на крыше снесённой бабушкиной бани.

– Помнишь, как у твоей бабули яблони росли? – спросил он неожиданно, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

Антон, сгорбившись, методично щёлкал семечки, сплёвывая шелуху в чёрную, мёрзлую землю у основания качелей.

– Ага. «Белый налив». Батя каждый год говорил: «Вот созреют – наварю тебе компоту». А потом напивался, и яблоки сгнивали под деревом. – Он помолчал. – А ты с них падал.

– Это ты падал! – Жека выпрямился, качели вздрогнули.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Антон беззлобно. – Я и падал, и шишки набивал, а ты как кошка, всегда на лапы приземлялся.

Где-то за спиной кричали дети, гоняя облезлый мяч по последнему, рыхлому снегу, испещрённому чёрными следами пепла и собачьими следами. Но их двор, их настоящий двор, был уже не здесь.

Раньше на этом месте стояли два дома.

Дом Антона – деревянный, резной, с голубыми ставнями, которые каждую весну красил его дед. Во дворе – та самая яблоня, баня с протекающей крышей, где пахло берёзовым веником и влажным деревом, и покосившийся гараж, в котором ржавела отцовская «Ява».

Дом Жеки – такой же покосившийся, но уютный, с настоящей русской печью, которую топили даже в майские заморозки. Там пахло берёзовыми дровами, сушёной мятой и свежим хлебом – бабушка Жеки, Аня, всегда пекла по субботам.

Теперь здесь стояла школа. Та самая, новая, из силикатного кирпича, в которую Антон каждый день шёл на учёбу. Он никогда не смотрел на парадный вход. Он смотрел на глухой торец здания, выходивший ровно на то место, где когда-то был фундамент его дома. Иногда, в тишине, ему чудилось, что сквозь асфальт прорастают тени: вот здесь была калитка, а тут – забор, на котором Жека в семь лет показал ему шрам от падения с крыши сарая.

– Интересно, – хмуро спросил Антон, кивая в сторону стройплощадки за забором, где уже начинали рыть котлован под спортзал. – Они там, под асфальтом, наши корни чувствуют? Не дома. Нас.

Жека пожал плечами, и в его движении была какая-то усталая отстранённость.

– Какие корни? Деревяшки сгнили уже. И мы не деревья. Нас ветром сюда принесло, ветром и унесёт.

– Не про то, – поморщился Антон. – Нас же тут закапывали. Вместе с домами. Как капсулу времени. Только без капсулы.

Они замолчали. Ветер нёс с той стороны запах свежего цемента, железа и сырой глины – запах нового мира, который строился поверх старого, не спросив разрешения.

– Бабуля твоя ещё злится, что её переселили? – спросил Жека, снова откидываясь назад.

– Да вроде нет. Говорит: «В квартире хоть туалет тёплый, и тараканов меньше». Но по ночам, бывает, встаёт, стоит у окна и смотрит туда. Молча.

– Моя – до сих пор ругается, что в подъезде воняет кошачьей мочой, – усмехнулся Жека. – А у соседей сверху вечно топают. Говорит, в своём доме хоть стены слушали.

После сноса всех раскидали по пятиэтажкам, как скот по стойлам. Бабушка Антона и бабушка Жеки (та, что с пирожками) оказались этажом друг над другом. Евгения Фёдоровна, учительница, жила отдельно, в своей хрущёвке у школы – на наблюдательном пункте.

– Отец опять звонил, – сказал Жека, лениво раскачиваясь. – Из Новосиба.

– И?

– Говорит, пришлёт новый компьютер. Пентиум. Чтобы я «в ногу со временем был».

Антон смял пустую пачку «Примы» и швырнул её под качели, в мусор, которого раньше во дворе не было.

– Тебе повезло. С отцом.

– Да ну? – в голосе Жеки прозвучала не издевка, недоумение. – Твой хоть дома. Пусть и бухает. Мой… мой как персонаж из телевизора. Звонит раз в месяц, говорит правильные слова, шлёт деньги. И всё. Как будто заказывает товар по каталогу. «Сын, версия «отличник-с-перспективой». А я… я как будто должен под эти деньги подстраиваться. Быть таким, каким он меня купил.

Антон промолчал. Его отец возвращался с завода затемно, в промасленной спецовке, и его руки были вечно в ссадинах и чёрных, не отмывающихся трещинах. Он молча ужинал, смотрел телевизор и засыпал в кресле. Разговаривали они редко. Но он был здесь. Плотский, настоящий, пахнущий махоркой и металлом. Его можно было ненавидеть, на него можно было обижаться. В него можно было упираться, как в стену. Отца Жеки нельзя было даже толкнуть – он был голограммой.

– Хреново, что он не с тобой, – пробормотал Антон в итоге, потому что нужно было сказать что-то.

Жека снова пожал плечами, его вселенское «да пофиг».

– Зато комп будет крутой. Будем в «Цивилизацию» играть.

Они замолчали. Ветер подхватил рваный синий пакет и погнал его через весь двор, пока тот не зацепился за колючую проволоку забора.

– Бабушка твоя… Евгения Фёдоровна, – Антон сделал ударение на отчество, как его учили, – она ещё в школе работает?

– Ага. Из своего окна нашу школу как на ладони видит. – Жека кивнул в сторону противоположного конца посёлка, где за голыми деревьями угадывались серые коробки хрущёвок. – Бинокль у неё для птиц, а смотрит в него на школьный двор. Говорит: «Женя, я тебя в восемь сорок пять каждый день вижу. Почему не в восемь тридцать? Опоздал – значит, не уважаешь».

– Напряжно, – фыркнул Антон.

– Зато пятёрки у меня всегда были из-под палки. Не для мамки, – Жека сделал паузу, – а для Евгении Фёдоровны. Она меня Женей не зовёт. Только «Евгений». Сказала отцу когда-то: «Назовёшь в честь матери – буду заниматься его образованием лично». Вот он и назвал. «Будет умным, как ты», – сказал. А другая бабушка… помнишь, пирожки с капустой, у которой яблоня была? Та меня Жекой зовёт. И вчера опять пирожков напекла, с капустой и с яйцом, в сумочке притащила. Говорит: «Ты, Жека, слишком худой, поправляйся». Однажды после такого разговора, выйдя из квартиры Евгении Федоровны, Жека столкнулся в подъезде с Диманом – сыном главного инженера завода. Тот, в модной куртке, нёс коробку от нового компьютера «Пентиум».

– О, Жек, привет! – Диман ухмыльнулся. – С бабкой намучился?

Жека буркнул что-то невнятное.

– Не парься, – Диман похлопал его по плечу. – Отец говорит, скоро всех умных из нашей школы в политех на целевое будут проталкивать. Будем и ты, и я. Может, тогда отстанет. Город, общага… свобода.

И он ушёл, оставив Жеку с непривычной мыслью: «город», «политех», «свобода» – слова, которые раньше не складывались в одну картину с ним самим. А теперь складывались, причём картина получалась гораздо чище и яснее, чем та, что была в прокуренном зале ДК.

В его голосе не было тепла, лишь констатация факта: он разрывался между двумя берегами ещё до того, как понял, что между ними – река. Один берег – строгий, каменный, с видом на карьеру и правильную жизнь. Другой – тёплый, неопрятный, пахнущий дрожжами и тоской по утраченному дому.

Мать Жеки была красивой – даже слишком. Слишком яркая помада, слишком короткие юбки, слишком громкий смех, когда к ней заходили мужчины.

– Опять тот азер вчера был, – сказал Антон, глядя в сторону.

– И чё?

– Да так.

Жека стиснул кулаки, но промолчал.

Мать Антона пахла детским кремом и акварельными красками. Она работала в садике, а по выходным водила его в краеведческий музей – единственное культурное место в посёлке. Когда отец напивался, она не кричала, а просто закрывалась в комнате и включала магнитофон.

Бабушка Антона работала в булочной. Её руки всегда пахли свежим хлебом и ванилью, а в старой сумочке, кроме пенсионного удостоверения, неизменно находились пачка «Беломора» и засахаренная конфета «для внука». Когда у родителей задерживали зарплату, и в доме висело тяжёлое молчание перед пустым холодильником, бабуля появлялась на пороге с авоськой:

– Ну что, герои, голодом решили помереть?

И доставала оттуда пакет с горячими булочками, банку сгущёнки и – святое – бутылку «Колы», которую Антон обожал.

Она и дед жили по своим правилам. Вечерами они могли распить бутылку портвейна под селёдку, громко споря о политике. Бабушка хохотала, шлёпая деда полотенцем, когда тот начинал философствовать, а потом доставала заветную шкатулку:

– На, Антоха, купи себе чего. Только маме не говори.

В этой шкатулке всегда были деньги – мятые, пахнущие мукой и табаком.

Антон знал: они не идеальные. Бабуля могла накричать, дед – нагрубить. Но когда в четырнадцать лет он пришёл к ним с разбитым носом, бабушка, ругаясь, промывала рану водкой, а дед молча сунул ему двадцать рублей:

– Мужиком будешь – научись давать сдачи.

И Антон любил их. Не за подарки или колу. А за то, что они были его. Такими, какие есть.

Они дружили с детского сада.

Ссорились из-за девчонок, дрались из-за принципов, мирились из-за тоски.

Антон не терпел лжи. Однажды он чуть не подрался с Жекой, когда тот соврал про разбитое окно.

Жека относился ко всему проще.

– Ладно, пошли, – Антон спрыгнул с качелей.

– Куда?

– В ДК. Сегодня дискотека.

Жека закатил глаза, но встал.

Они пошли по улице, и тени их, длинные и острые в косом вечернем свете, тянулись далеко вперёд. Одна – прямая, устремлённая вперёд, к шуму и свету. Другая – чуть сгорбленная, неуверенная, будто колеблющаяся.

Два берега одной реки. Ещё близкие, ещё в пределах крика. Но вода между ними становилась всё холоднее и быстрее.

Иногда Антону казалось, что их дружба – это те самые снесённые дома. Кажется, что они на века, что они – фундамент. Но однажды приходят люди с чертежами, и оказывается, что твой дом стоит не там, где нужно для «генерального плана». И нет такой силы, которая могла бы остановить бульдозер.