Читать книгу Государыня всегда онлайн - Е. Гитман - Страница 3

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 16 апреля 2009 года.

Соня уже ждала меня в самолёте. Как увидела – крепко обняла, прижимая мою голову к своему плечу. Отпустив, взяла за руку и повела к передним сидениям, устроилась рядом.

В то время моё окружение было не слишком велико. И, не считая Уильяма, у меня был только один по-настоящему близкий друг – Софья Каменская. Наша разница в возрасте – два года – в те времена казалась сокрушительной. Соня старше, Соня сильнее, Соня была в настоящей экспедиции в южноамериканских джунглях. А ещё в школе к ней в спальню однажды пролез мальчишка-кадет, и они целовались.

В общем, думаю, понятно, почему я ей восхищалась.

Если бы не она, не представляю, как я пережила бы трёхчасовой полёт из Лондона. Она всю дорогу держала меня за руку, не утешала, не пыталась приносить соболезнования – просто была рядом. За час до посадки Соня нашла в чемоданах чёрное платье и сама привела его в порядок, помогла мне одеться. Голову покрыла кружевным платком, что-то там подколола, завязала. Я себя ощущала большой неповоротливой куклой.

На распухшем языке вертелись обрывки слов. Я хотела знать, как всё произошло, что, почему… А спросить боялась. Вдруг ответят? А не ответят – ещё хуже, так и будет ничего неясно.

Перед посадкой я прижалась носом к иллюминатору. Там из облаков уже вынырнула береговая линия, виднелись расчерченные как по линеечке поля, просматривались города. Мы приближались к Петербургу – или он тянул к нам свои мраморно-стальные руки, так и норовил сомкнуть в объятиях.

Передёрнуло. Я не очень люблю родной город, но до сих пор мне в голову не приходили подобные жуткие образы, отдающие не то Пушкиным, не то модным ужастиком московского производства.

Сели мягко, с единственным толчком. Соня ещё крепче сжала мою ладонь и сказала тихо:

– Ты теперь наследница, Оля. Держи лицо. Просто держи лицо, ладно? Потом…

Волконская повторила её мысль, только развернула шире:

– Ваше Высочество, там внизу ждёт пресса. Её держат на расстоянии, но совсем разогнать не смогли. Можете ни на кого не оборачиваться, никому не махать, смотрите прямо перед собой, но не торопитесь, идите спокойным шагом. Кадров, на которых вы убегаете сломя голову, нам не нужно. Будут кричать, не сомневайтесь. Считайте, что на время вы оглохли – даже не поворачивайте голову. Вам нужно пройти шагов сорок до автомобиля, но они очень важны. Вы понимаете, Ваше Высочество?

Я всё это время не плакала. Глаза горели, но оставались сухими, а тут едва не разрыдалась как маленький ребёнок. От всего сразу: от этих нотаций, от участливого тона, от мысли, что меня будут фотографировать. Сейчас. Когда мой брат погиб!

Пришлось несколько раз сглотнуть и стиснуть руки в кулаки, чтобы ответить:

– Понимаю.

Как шли – под неожиданно тёплым для апреля солнцем по нагретому сухому асфальту взлётно-посадочной площадки, под прицелом десятков камер, – в памяти не сохранилось. Мелькали перед глазами мыски туфель – чёрных, новых и, как оказалось, очень неудобных. Раз-раз. Не слишком ли быстро? Зачем-то вцепилась в кружево платка, смяла.

Совершенно не думалось о Павлушке. Что угодно другое лезло в голову, пока машина в составе кортежа ползла по улицам российской столицы. Лондон вспоминался. Как накануне сбежали с Уильямом из-под охраны, накупили жареного арахиса в карамели и едва унесли ноги от туристов, пытавшихся сделать с нами селфи. Хохотали как два сумасшедших, половину арахиса просыпали, а остальным испачкались. Потом нас отчитывали как детей, ругали, стыдили. Перед телохранителем неловко было: он казался по-настоящему обиженным, что двое недорослей обвели его, опытного жандарма, вокруг пальца.

А ведь уже собралась Печальная комиссия, кто-то важный в траурных сюртуках или в мундирах разрабатывает каждый шаг погребальной церемонии. Очевидно, это те же люди, которые планировали бы нашу с Уиллом свадьбу. Причём, наверное, даже выражение лиц у них было бы такое же – для них это просто работа, которую надо сделать хорошо и ответственно, не уронив престижа дома Романовых.

Защипало в глазах и сделалось горько во рту.

Опять мысли не туда – захотелось есть.

Представилось, как дома плачут. Мама будет молиться, и нужно поддержать её, упасть рядом на колени, а мне хотелось с ней и с папой просто обняться, и пусть папа скажет, что всё будет хорошо. У него одного это выходит так, что веришь.

Над Зимним дворцом поникли штандарты. У ворот толпились зеваки, из-за которых пришлось включить полицейские мигалки. Сквозь бронебойное стекло отдельных слов было не разобрать, слышался только неровный гул голосов. Я старалась не смотреть в окно – боялась на лицах увидеть не скорбь, а любопытство или даже веселье. Лучше думать, что там вовсе никого нет, а голоса – это из радио.

Сразу в дверях меня встретил пожилой Орлов, папин вечный адъютант и помощник. Я его помнила столько же, сколько себя – лет с трёх. Покачал седой кудрявой головой, вздохнул и без соболезнований, без лишних слов повёл к папе в кабинет, слегка придерживая под локоть на ступеньках.

Дворец казался вымершим, слишком тихим и пустым.

Орлов толкнул дверь кабинета, заглянул первым и сообщил негромко:

– Ольга Константиновна здесь.

Папа стоял у стола, опираясь на него двумя руками. В рабочем сюртуке, который от мундира отличался разве что отсутствием погонов, застёгнутый на все пуговицы, серьёзный и хрупкий как старая китайская фарфоровая чашка. Сожмешь сильнее – лопнет с хрустом.

С тех пор, как профиль царя Константина выбили на монетах, прошло двадцать лет. Но не столько возраст изменил этого рослого сильного мужчину, сколько болезнь. Она высасывала из него все силы, выжигала изнутри. Вместо густых слегка вьющихся волос остался едва различимый пух, щеки запали, и кожа повисла складками.

Вдруг меня прошиб холодный пот от этого осознания: папа не всесилен, уже нет. И никогда больше не будет.

– Все свободны, – сказал он хриплым голосом, отпуская и адъютанта, и двоих министров, которые сидели с ним. – Подойди, Олюшка.

Я сняла платок, кинула его на стул у входа, пересекла кабинет и наконец-то оказалась в надёжных объятиях. Только раньше он боялся сжать посильнее, а теперь я соизмеряла силу. Плотину прорвало – я заплакала, утыкаясь ему в плечо.

– Олюшка…

Как в детстве, я плакала, а папа гладил меня по голове, распутывал прядки и узелки подвижными пальцами. Не просил перестать или успокоиться, просто ждал, когда всё кончится, прежде чем заговорить.

Потом слегка отстранился, достал из коробки бумажную салфетку, сунул в руку и, как маленькой, велел:

– Высморкай нос как следует, нечего хлюпать, ну! Сильнее сморкайся, посторонних нет. Вот так. А реветь прекращай, государыне это не подобает.

Я схватила ртом воздух и замерла, каменея. Слёзы прекратились в один момент. Эти слова прозвучали как окончательный приговор, который не подлежит обжалованию.

– Не лучшее, ох, не лучшее время для того, чтобы оставлять на троне девчонку, – вздохнул он, мгновенно превращаясь из заботливого отца в строгого монарха. – Но выбора нет никакого. Дядя, конечно, поддержит тебя, как может. И время у нас ещё остаётся, попробуем найти тебе опору понадёжнее, подучим слегка.

Мне раньше казалось, что глаза у папы серо-стальные, очень проницательные, но сейчас свет падал так, что они стали выцветшими, совсем стариковскими. Как у дедушки были.

– Не смотри так! – прикрикнул он. – Только шатаний и нарушений в порядке наследования нам не хватало. Ты теперь наследница, и не вздумай мямлить и ныть, что не готова и не хочешь!

Я виновато опустила глаза в пол. Действительно, хотела спросить: может, как-нибудь обойдём переписанный ещё Михаилом II «Акт о престолонаследии», чтобы трон унаследовал мой старший дядя, великий князь Фёдор Петрович. Вместо этого пробормотала слабо, срывающимся голосом:

– Папа… Павлушка?..

– А вот об этом не надо, – оборвал он меня. – Заговорю – меня с ним хоронить будете. Вон, к матери пойдёшь, там войте на два голоса, сколько влезет, а мне некогда.

Я подняла голову и посмотрела папе в глаза. Больше плакать совсем не хотелось. Скорее уж кричать. Папа отошёл от стола, поднял голову и добавил, почему-то ещё строже:

– Сейчас пойдёшь к себе, переоденешься, умоешься с дороги, причешешься, а то растрёпанная совсем. И через час… – вздохнул, – женщины! Через полтора часа готовься принимать у себя Николеньку.

– Но… – начала было я, но толком и рта не успела раскрыть.

– Без «но»! Юсупов тебе нужен, не мне, так что будь к нему добра и внимательна. Считай, что он теперь тебе вместо правой руки. Или второй головы. Поняла? Ну, хорошо. А теперь иди, иди, дел много, спешу! – Он вдруг сделался суетливым и погнал меня прочь.

Я вышла, а в ушах стояли его слова: «Заговорю – меня с ним хоронить будете». Наверное, работа – единственное, чем можно заслониться от такого огромного страшного горя. Но помогает этот рецепт только в том случае, если работа ещё больше и страшней.

Пока шла к себе, переодевалась (в основном, Сониными руками: сама плохо соображала, где там какой рукав), думала про разное. Про то, что на сборы мне нужно вовсе не полтора часа, а минут двадцать, и это с приёмом душа. Про папу. Про Павлушку скорее уж старательно не думала, слишком боялась расклеиться.

И, конечно, про Юсупова, который папе «Николенька», а всем остальным – государственный советник охраны, личный секретарь цесаревича, светлейший князь Николай Александрович.

Князь не был моим любимцем при дворе. Он был папиным протеже, и тот его, как по мне, слишком уж выделял. В детстве «Николенька» меня раздражал. Появлялся у нас, вечно такой аккуратный, не бегал, говорил важно, будто нарочно медленно и сухо, как по писаному.

Брат приходил от него в восторг, а мы… В те моменты, когда эти самые «мы» – я, Уилл и Маргарет, – собирались вместе, Юсупов становился излюбленной мишенью для наших пакостей. Нам удавалось как следует повеселиться, подсыпая ему соль в чай и подливая клей в шампунь. А он даже не злился, окидывал нас снисходительным взглядом и отворачивался, словно мы не стоили его внимания.

Одна я на такие подвиги, конечно, не отваживалась, поэтому в отсутствие британских друзей мне оставалось только вздыхать и злиться. Павлушка, в другое время охотно игравший со мной и с маминой воспитанницей Верой, при появлении Юсупова о нас забывал. И вот это возмущало куда больше, чем глупая важность.

Помню как сейчас: это было на Павлушкин шестнадцатый день рождения. Мы с Верой готовились за два месяца, решили сделать ему своими руками почти настоящий авиационный мундир. Шили, вышивали, тайком снимали с его одежды мерки. Даже не сомневались, что подарок приведёт его в восторг.

Сначала он обрадовался, расцеловал нас обеих, собрался уже переодеться, но тут явился Юсупов. Подарил ерунду, восточную саблю, что ли. Мундир оказался забыт, а саблю брат не выпускал из рук до начала застолья. Нам с Верой, на тот момент десятилетним девочкам, князь тогда тоже принёс подарки. Совершенно оскорбительные, между прочим. По кукле – словно нарочно, в насмешку. А ведь мы чувствовали себя уже совсем взрослыми!

Потом Юсупов служил на Кавказе, и мы слушали о его успехах – весьма таинственных, но несомненных. А потом вернулся и начал крутиться при дворе. Пока при папе – ещё ничего страшного. Но вскоре его сделали Павлушкиным секретарём. И на этом брата я окончательно потеряла.

Все игры и прежние друзья оказались заброшены – остался только блистательный и великолепный Николай Александрович, который, под настроение, превращался то в «Нику», то в «Николаса», то даже в «Александрыча» (трудные были времена для всех нас).

Этот человек, я считала, испортил Павлушку, окружил его новыми людьми – задиристыми, шумными, про которых немедленно поползли сомнительные истории.

«Просто смешно! – восклицала Маргарет по-русски с жёстким акцентом. – Толпа малолетних идиотов, и он при них как надзиратель!»

Они ездили на соревнования по яхингу, на кинопремьеры, велопробеги и танцевальные шоу. Отслужили год в авиации, на это время Юсупов был приписан к их части как старший офицер.

Павлушка стал груб на язык, резок, у него появилась мерзкая манера кривить верхнюю губу.

Моим девочкам он перестал вежливо улыбаться, зато повадился развязно подмигивать, Веру довёл до слёз! В итоге я запретила брату и его компании вообще соваться в мои комнаты.

Мама вздыхала и молилась. Папа говорил: «Наконец-то, растёт мужиком».

А я князя Юсупова возненавидела. Возможно, это было первое в моей жизни такое сильное и злое чувство. Сейчас, с высоты своего опыта, я вполне могу назвать его ревностью. Мы с Павлушкой были настолько близки, насколько это возможно в нашем положении: брат и сестра с разницей почти в шесть лет, дети правящего монарха. Мы получали разное образование, нас по-разному воспитывали, сообразно полу и предназначению. И всё-таки у нас хватало своих секретов, общих занятий, шуток, понятных только нам двоим, мы с удовольствием проводили время в обществе друг друга. Павлушка никогда не тыкал мне тем, что я «мелкая» или «девчонка».

Это всё в глазах брата полностью обесценилось с появлением Юсупова.

Признаюсь: в тот горький момент, поражённая трагедией, князя я видеть совершенно не желала. Может, ненависть и сгорела в пламени боли утраты, но осталось недоверие и раздражение.

Однако папа не спрашивал, чего я хочу, а отдал совершенно конкретный приказ. Поэтому полтора часа спустя, одетая в шёлковое наглухо закрытое чёрное платье, я уже сидела в своей летней гостиной.

Князь вошёл точно в назначенное время. Он был в штатском – в тёмно-зелёном сюртуке с золотыми пуговицами, в прямых брюках и с чёрной траурной повязкой на предплечье. Остановился, поклонился и замер. Я продержала его в таком положении несколько секунд, прежде чем поприветствовала и предложила сесть.

Мне потребовалось обратиться к личному дневнику, чтобы точно вспомнить, какое впечатление он на меня тогда произвёл. Я записала: «Вот так откормленная галка!».

Высокий, фигура тяжёлая, массивная, никакой грациозности или изящества. Выглядел он старше своих тридцати с небольшим, светлые короткие волосы были тщательно зачёсаны назад. Нижняя челюсть квадратная, нос прямой, длинный, глаза стылые и очень светлые. Высокий воротник-стойка полностью скрывал шею и казалось, что голова лежит прямо на нём.

В гостиной стояли тонконогие стулья чешской работа двадцатых годов со светлой цветочной обивкой. Когда Юсупов садился, я вдруг усомнилась – выдержат ли ножки. Но ничего, даже не скрипнули.

– Примите мои глубокие соболезнования, Ваше Высочество, ваша утрата невосполнима, – проговорил он, и я с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

Тяжеловесный баритон, чуть осипший, как это говорят – с песком – тогда казался мне на диво неприятным. А ещё из всех возможных слов князь выбрал именно эти – такие сухие, что зубы сводит. Вроде всё по Протоколу, а человечности ни грамма.

– Спасибо, – ответила я и, не сдержавшись, добавила: – Остаётся только благодарить Бога, что он уберёг вас, Николай Александрович. Это чудо, что вы в порядке, учитывая, насколько вы с Павлом были неразлучны.

И да, я его задела. Говорили, что Юсупов может убедить Павла в чём угодно. Почему же он не убедил его не садиться за руль той машины?! Как допустил?!

Вероятнее всего, эти мысли отразились у меня на лице, потому что Юсупов ответил:

– Я сам себя виню, Ваше Высочество. Если бы не стечение обстоятельств, мы поехали бы вместе, но мне пришла срочная корреспонденция, а Павел Константинович не хотел ждать.

Глаза не опустил – посмотрел прямо и оценивающе, словно собрался снимать портновские мерки.

– Не вините себя, на всё воля Господа, – сказала я, стараясь не отводить взгляд. – А теперь, пожалуйста, давайте к делу. Папа сказал…

Юсупов вежливо подождал, не стану ли я заканчивать мысль, а потом подхватил её и продолжил формально, прямо, без тени придворной учтивости:

– Его Величеству угодно, чтобы я занял место вашего секретаря. До сих пор, насколько мне известно, мероприятия, в которых вы участвовали, согласовывал граф Зубов. Теперь этим займусь я. Также, если на то будет ваше желание, я займусь вашей корреспонденцией и подготовкой публичных выступлений.

Стоит понимать, что моя официальная роль до сих пор была ничтожной. Вот-вот должна была состояться наша с Уиллом свадьба, с ней всё давно всё решили – с тех пор, как нам исполнилось по два года. Я должна была стать частью дома Виндзоров. Более того, сменив веру и вступив в брак с Уильямом, я потеряла бы все права на российский престол.

Именно поэтому пресс-секретарь царской семьи не видел смысла активно привлекать меня к делам. Я принесла присягу год назад и несколько раз одна или с мамой выступала на открытии благотворительных заведений, но и только.

Сидя неподвижно на наверняка неудобном, не по росту ему стуле, Юсупов прохладным тоном объяснял мне, как трёхлетнему ребёнку, что теперь всё изменится. Возрастёт общественная нагрузка, обо мне станут писать в газетах и в Сети, придётся выступать на телевидении и так далее, и тому подобное.

Я слушала и думала, что, по сути, для Юсупова ничего не изменилось. Как был нянькой при наследнике российского престола, так и остался. Только неразумное дитё теперь другое, и погремушки придётся подбирать новые. От этого мороз прошёл по коже. Меня вручили ему как статусный предмет человеку, который мне даже не нравился, которому я не доверяла ни капли. И который, несомненно, не испытывал никакой приязни ко мне.

Лучше бы на его месте была Волконская! Да, я робела при ней, она нередко отчитывала меня очень строго, зато я знала точно: на Арину Витальевну всегда можно положиться. И где-то в глубине души она любила меня, пусть и как ребёнка, который рос на её глазах, как непоседливую девчонку с шилом пониже спины. Хоть как-то!

Юсупову – я читала это в его взгляде – было всё равно.

– Ближайшие девять дней будут самыми спокойными, – продолжил он, складывая руки на коленях. – Завтра Его Величество желает видеть вас в одиннадцать часов утра в Деревянном кабинете. Насколько мне известно, также приглашены Их Высочества великие князья Фёдор Петрович и Ярослав Петрович. Послезавтра состоятся похороны. А дальше, если пожелаете, вплоть до вашей присяги как наследницы престола можно будет уехать из столицы. Например, в Петергоф.

Несмотря на вежливые обороты, «если пожелаете», звучало это как прямое и конкретное распоряжение оставить Питер на несколько дней. Только в тот момент у меня уже не осталось никаких сил, чтобы спорить.

– Если у вас возникнут любые вопросы или проблемы, я буду рад помочь, Ваше Высочество. Мой номер уже добавили в адресную книгу вашего адаманта, прошу, звоните в любое время.

– И в пять утра? – спросила я раздражённо. – Или всё же слишком рано?

Не вставая с места, князь обозначил поклон и сообщил:

– Для вас я на связи в любое время дня и ночи.

Несмотря на состояние полной опустошённости, я дала себе слово: непременно как-нибудь позвоню ему. Причём не в пять утра, а в четыре. И, желательно, с ерундой. Мелочно, конечно, но эта мысль придала мне немного сил. Их как раз хватило, чтобы завершить аудиенцию.

А на следующий день меня ждала встреча, которая по-настоящему пугала. Что скажут мне старшие? Думалось: ничего хорошего.