Читать книгу Рождество в Конфетбурге - Ирина Николаева - Страница 3

Сознание возвращалось не резко, а постепенно, словно кто-то невидимый медленно прибавлял громкость на старом радиоприемнике. Сначала – запах. Не резкий, не кричащий, а теплый, дразнящий, обволакивающий, как объятие. Он стелился слоями: маслянистая сладость свежей, еще теплой сдобы; островатая, согревающая нотка ванили; древесная теплота корицы; и где-то в основе – густой, янтарный, почти осязаемый аромат карамели, томящейся на медленном огне. Мария пошевелила пальцами, утопая в невероятной мягкости под собой, и медленно открыла глаза.

Она лежала на широкой деревянной кровати, укрытая необычайно легким, но очень теплым стеганым одеялом, сшитым из десятков пестрых, веселых лоскутов – бархатных, ситцевых, шерстяных. Над ней был не белый больничный потолок, а низкие, темные, массивные балки из старого дерева, от которых пахло смолой и дымком. Воздух в комнате был не просто теплым – он дрожал, колыхался от сухого жара, идущего от массивной изразцовой печи, занимавшей добрую половину стены. На ее плоской вершине шипел и подрагивал пузатый медный чайник, выпуская струйку пара.

Мария осторожно приподнялась на локтях, оглядываясь. Деревянные полки, потемневшие от времени, буквально ломились под тяжестью содержимого: стеклянные банки с вареньем, где плавали целые ягоды; холщовые мешочки, перевязанные бечевкой; глиняные горшки с притертыми крышками. И повсюду – на старом дубовом столе, на широком подоконнике, на специальных деревянных вешалках – лежали, стояли, висели сладости. Не просто сладости, а произведения искусства. Пряники, расписанные затейливой глазурью, изображали не просто домики, а целые замки с башенками. Румяные булочки с трещинками-улыбками благоухали кардамоном. С потолка свисали, словно сосульки, крученые леденцы на палочках всех цветов радуги. А на большом блюде лежало что-то невообразимо воздушное, в форме маленьких облачков, обсыпанное нежной сахарной пудрой.

Мария села, осторожно ощупывая себя. Ни боли, ни ломоты, ни царапин. Даже голова не кружилась. Она замерла, слушая свое тело, ожидая подвоха, скрытой травмы – ничего. Она откинула одеяло: на ней была та же серая юбка и синий свитер, в которых она шла с работы. Только они были чистыми, мягкими, будто только что постиранными с душистым мылом и бережно отглаженными. Этот бытовой, необъяснимый уют пугал больше, чем кровь или гипс.

Дверь с резной ручкой скрипнула, и в комнату, пропуская волну еще более насыщенного аромата свежей выпечки, вошла женщина. Невысокая, очень полная, с круглым, румяным лицом, седыми волосами, убранными в тугой, небрежный и оттого очень милый пучок. На ней был огромный белый фартук, испещренный причудливой картой из засохших пятен от теста, капель шоколада и брызг разноцветной глазури. Увидев бодрствующую Марию, она широко, от всей души улыбнулась, и от этой улыбки вокруг ее карих, почти черных глаз разбежались целые веера лучистых морщин.

– О, проснулась, голубушка! – голос у женщины был низким, густым, медовым, как хороший фруктовый сироп. Он заполнил комнату, сделав ее еще уютнее. – Уж я думала, до самого Сочельника проспишь. Целые сутки под одеялком сопела, как тесто на опаре.

– Где я? – прошептала Мария. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от долгого молчания.

– В кондитерской «Сахарный крендель». Я – Агата, хозяйка. А ты у меня под ноги свалилась позавчера вечером, когда я несла огромный поднос с имбирными домиками на ярмарку. Ты меня, можно сказать, спасла – впереди люк открытый был, мне из-за подноса не видно, надо городовому пожаловаться. А тут ты. Мы потом с булочником тебя ко мне привезли. Я тебя еле в чувство привела, накормила бульоном с гренками, ты уснула, как сурок. Спишь, милочка, почти что двое суток.

Мария с трудом соображала. Ее мысли путались, цепляясь за обрывки: пронзительный визг тормозов, слепящий свет фар, холод асфальта… Нюся. А здесь – эта невообразимо уютная пекарня, добродушная, как булка из печи, Агата и этот дивный, невозможный, сбивающий с толку запах сладкого.

– Я… меня сбила машина, – выдохнула она, впиваясь взглядом в лицо Агаты, ища в нем понимание, подтверждение кошмара. – Был снег, я переходила дорогу…

Агата нахмурила густые седые брови, подошла ближе и внимательно, без суеты, посмотрела на нее. Ее взгляд был острым, проницательным, не соответствовавшим ее уютной внешности.

– Машина? Не знаю я таких диковин. Карету, что ли, самоходную? Нет, милочка, ты просто с ног свалилась от усталости да на голодный желудок. Замерзшая, дрожащая. У нас тут, в Конфетбурге, такое перед большим Праздником Серединной Зимы не редкость. Все бегают, суетятся, забывают поесть вовремя. Ты наша, местная, что ли? Из дальних деревень? Имя-то твое как?

Конфетбург. Праздник Серединной Зимы. Слова звучали как отзвук из детской книжки. Мария, игнорируя легкое головокружение, встала. Она подошла к большому, почти сказочному от морозных узоров окошку, и растерла ладонью кружок на стекле.

То, что она увидела, заставило ее забыть как дышать.

За окном был город, но город из самой сладкой и волшебной сказки. Домики с крутыми, покатыми крышами, покрытыми не черепицей, а чем-то вроде глазурованного песочного теста, были украшены не электрическими гирляндами, а гирляндами из нанизанных на прочные нити леденцов-петушков, карамелек в бумажках и засахаренных долек апельсина. На центральной площади, вымощенной плиткой в виде коврижки, возвышалась огромная ель. Но она была не живая, из хвои – она была целиком вырезана из полупрозрачного, сверкающего, как горный хрусталь, изумрудного леденца! Солнце, пробиваясь сквозь зимнюю дымку, зажигало в ней миллионы радужных бликов. И на этих леденцовых ветвях висели не шары, а настоящие имбирные пряники, глазированные печенья в виде звезд и месяцев, золоченые лесные орехи и шоколадные фигурки зверей.

Люди, сновавшие по площади, были одеты в теплые, яркие одежды: женщины в пышных юбках и корсетах, мужчины в жилетах поверх рубах. Многие несли плетеные корзины, откуда выглядывали батоны в форме закрученных косичек, пироги с решетчатой верхушкой, через которую проглядывал румяный яблочный джем. И все они – почти все – были упитаны, улыбчивы и довольны жизнью. И мужчины с окладистыми бородами, и женщины с пышными формами. Никто не сутулился, не втягивал живот, не пытался казаться меньше. Полнота здесь выглядела естественной, здоровой, уютной, желанной. Это был мир, где видимо царила сытость, добротность, сладкий вкус жизни в самом прямом, буквальном смысле.

– Красиво, да? – Агата подошла к ней, протягивая глиняную кружку с душистым паром. – Готовимся. Скоро Сочельник. Будем Сахарную Ель зажигать, гулять, угощаться. Пей, согрейся.

Мария взяла кружку дрожащими руками. Тепло от нее было реальным, обжигающим пальцы. Она сделала маленький глоток: крепкий травяной чай с медом, имбирем и щепоткой перца. Вкус был ярким, ясным. Она не спала. Это не была больница, не бред от лекарств. Она чувствовала все – шершавость глины кружки, сладость на языке, тепло в груди. Реальность этого мира давила, была слишком плотной, слишком детальной, чтобы быть вымыслом.

– Я… мне нужно домой, – слабо сказала она, и в голосе прозвучала настоящая, глубокая тоска. – У меня там… кошка. Ее некому покормить. Она одна.

– Кошка? – Агата искренне удивилась, поставив руки в боки. – Редкий у тебя зверь, это чтобы мышь ловить? Ну, раз уж пришла в себя, то можешь идти, конечно. Только куда, милочка? Судя по речи да по глазам, ты вроде как не местная. И имя твое я в наших краях не слыхала.

Мария замерла. Сказать правду? «Я из мира, где полнота – это стыд, где гирлянды электрические, а меня только что сбила машина»? Ее сочтут либо сумасшедшей, либо… она сама не знала кем. Страх за Нюсю боролся с инстинктом самосохранения в этом сладком, но чужом месте. Она выпила чай до дна, и какое-то решение пришло само собой, простое и ясное, как рецепт. Пока она не поймет, где очутилась и как отсюда вырваться, нужно выживать. А выживать она умела только одним способом.

– Меня зовут… Мэри, – сказала она, выбрав наиболее близкий, нейтральный вариант, отсекая часть себя. – И я… я очень хорошо умею печь. Могу помочь вам по кухне. За еду и проживание. Пожалуйста.

Агата оценивающе, по-хозяйски посмотрела на ее руки – не тонкие и ухоженные, а рабочие, с крепкими пальцами, привыкшими замешивать, раскатывать, лепить. Взгляд ее смягчился. Она кивнула.

– Ладно, Мэри. Помощь мне перед праздником и впрямь не помешает – дел по горло. Руки-то у тебя, гляжу, знающие, не боятся труда. Оставайся. Вот тебе фартук. – Она сняла со стула чистый, хотя и поношенный фартук. – Начнем с песочного теста – к вечеру нужно сто корзинок с лимонным кремом. Мука в синем ларце, масло в погребе, охлажденное. И надо сходить за ванилью. Покажи, на что способна.