Читать книгу Рождество в Конфетбурге - Ирина Николаева - Страница 5

Работа захлестнула с головой, став одновременно и спасением, и клеткой. Кондитерская Агаты «Сахарный Крендель» была одной из самых популярных в Конфетбурге, а в предпраздничную неделю народ осаждал ее с утра и до вечера, звон колокольчика над дверью не умолкал. Мэри погрузилась в водоворот муки, сахара и масла. Она месила эластичное дрожжевое тесто для пирожков, раскатывала тончайшие пласты для слоеных «снежинок», взбивала белки в устойчивые пики для безе и выводила глазурью на пряниках затейливые узоры, которым научила Агата.

Ее руки, казалось, сами вспоминали движения, а знания, почерпнутые когда-то из пожелтевших бабушкиных тетрадок и бесконечных скроллинга кулинарных блогов в метро, оживали и магическим образом преображались в этом странном месте. Ингредиенты здесь были иными. Мука – невесомой, мельчайшей, с ореховым ароматом. Яйца – с прочной скорлупой и ярко-оранжевыми, почти красными желтками, которые придавали крему насыщенный солнечный цвет. Сливки – такими густыми и жирными, что ложка стояла в них, не падая, а мед тек густой, тягучей рекой, пахнущей луговым разнотравьем. Даже соль, которую она однажды попробовала на кончике языка, была не просто соленой, а с легким приятным послевкусием.

Агата оказалась строгой, но справедливой хозяйкой, требовательной к качеству, но и щедрой на похвалу, когда дело было сделано хорошо. Их отношения постепенно сдвигались с формальных «работница-хозяйка» доверительных и близких. За вечерними посиделками, после закрытия лавки, под чашечку чая Агата стала делиться не только рецептами, но и историями. Она учила Мэри местным тонкостям: как варить идеальную ириску, которая застывала с правильным хрустом; как расписывать пряники волшебной краской из растертых в ступе ночных ягод, которая после заката начинала тихо светиться мягким голубым сиянием. «Это для влюбленных, – подмигивала Агата. – Чтобы в темноте нашли друг друга».

Мэри ловила каждое слово, работала до седьмого пота, до боли в спине, до онемения в пальцах. Она выкладывалась не только из благодарности, но и от отчаяния – лишь бы не думать. Потому что, как только она останавливалась, мыла посуду в тишине или присаживалась на минуту, на нее накатывала черная, острая тоска. Чувство вины было таким режущим, что порой она не могла дышать.

Нюся. Каждую ночь она видела ее во сне: кошка сидела на пороге пустой квартиры, уставившись в щель под дверью, и тихо, очень тихо мяукала. Этот звук стоял в ушах и наяву. Мысли о том, что ее питомица голодает, мерзнет, ждет, не понимая, куда исчезла хозяйка, сводили с ума. Она представляла, как мимо проходит соседка, пожав плечами: «Наверное, та девушка, что тут жила, свалила, бросила зверюшку». Или хуже – что квартиру уже вскрывают… а там тельце кошки.

По вечерам, устроившись на чердаке над пекарней, гдн Агата выделила ей узкую, но чистую кровать с периной и подушкой из лебяжьего пуха, Мэри смотрела в темноту, слушая, как потрескивают балки, остывая после дневного жара печи. Она шептала в подушку: «Прости меня, Нюсь. Я не хотела. Я не знаю, как вернуться. Прости…» Она чувствовала себя самой страшной предательницей. Она была здесь, в этом теплом, сытом, пахнущем корицей мире, где ее ценят за умелые руки, а ее маленький, беззащитный друг – там, в холодной, одинокой бетонной коробке.