Читать книгу Громов: Хозяин теней – 8 - Карина Демина, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

9-го января московский военно-окружной суд приговорил поручика запаса Александрова за неявку в срок на службу и за подлог свидетельства и за женитьбу без разрешения к лишению чинов, медалей, к исключению со службы, к лишению воинского звания, к лишению особенных прав и преимуществ и к отдаче в исправительные арестантские отделения на 2 г. Александров содержался под стражей. На днях он был отпущен, по его просьбе, в Сандуновские бани и по дороге скрылся от сопровождавшего конвоя.

Московские вести

Корзину забирал гвардеец, уносил куда-то внутрь здания.

– Там девчонки сидят, – пояснил Демидов. – Те, которые помоложе, которых к людям не пускают, потому как… всякие тут есть.

– Ага, мои старшие тоже тут. Помогают складывать. Сматывают там, делят, что и куда. Разбирают, чтоб совсем уж ветхих не было, – это Орлов произнёс с гордостью. – Матушка сперва не очень хотела пускать, а теперь вот гордится. Твоя Татьяна за ними приглядывает. Ну и вообще… тут ещё порядок с большего, и место есть поэтому и устроили постирочные. Отсюда повезём бинты по остальным точкам. Много больных. Очень много, Сав. Я и подумать не мог, что их столько-то… как-то оно раньше…

– Незаметно было? – не удержался я.

Хотя чего уж. Я и сам не особо раньше внимание обращал на то, что творится вокруг. Больше скажу. Вспоминая себя, прошлого, теперь поражаюсь своей той наивности.

Кожаная куртка.

Цепь золотая. Жизнь весёлая. И чувство, что так оно правильно. Я ведь заслуживаю. А те, кто нищие, они не заслуживают. Они слабые и глупые, и стало быть, сами во всём виноваты. И мне бы в голову не пришло идти, как это правильно обозвать-то? В волонтёры? Тратить время и силы, и деньги? На что? На глупую помощь нищебродам?

– Ну да, – Орлов, к счастью, в мысли заглядывать не умел. – Люди и люди. Есть, но там где-то, далеко. А теперь тут… и вроде не с мором идут, не с чумой, а так вот… нарывы, гнойники. А сколько тех, кто кровью харкает от чахотки или животом слабый? Там, – он кивнул на госпиталь, – кстати, из полотна и повязки шьют, ну, которые уже постарше. Смолянки. И другие девицы. Как раз Натубины держали мастерские, всех мастериц за это дело и посадили.

– Авдотья Семеновна давно уж мастерские организовала, – пояснил Демидов. – Она брала девушек-сирот, учила шить, кого просто, кого вот и вышивать, и кружево прясть. Ну, чтоб честное дело в руках. И теперь вот все работают. Даже, говорят, те пришли, кто давно уже сам, без Натубиной, дело ведёт.

– Орден надо, – я вдохнул этот, пронизанный больничными ароматами, воздух и пожалел, что не могу выпустить теней. Дряни всякой тут явно прибавилось.

– Какой?

– Женский. Чтоб для таких вот, как эта ваша Натубина. И прочих, кто не побоялся. Для женщин. Ну и для мужчин. Чтоб видно было… боевых, небось, хватает. А таких, которые вот… – ну да, оратор из меня никакой.

– А это мысль, – Никита ущипнул себя за нос. – Вечером отцу скажу, если не забуду. И вправду, потому что и государыня лично в госпитале трудится, и цесаревна, и многие дамы свитские…

Ну раз так, то ордену точно быть. А там, глядишь, и другим достанется, не свитским.

– Так что с Гильдией-то?

– Государь потребовал, чтобы все целители, которые есть в городе, отложили прочие дела, кроме тех, которые касаются жизни пациентов, и отправились в госпитали.

Это я уже слышал.

– А они не отправились?

– Ага… как бы там хитро вышло. Глава гильдии заявил, что он не управляет целителями, но лишь общими делами гильдии, а потому не имеет права приказывать. Он рекомендует прислушаться к слову Государя, но каждый целитель вправе сам решать, что ему делать и каких принимать пациентов. Вот…

– И те решили…

– Кто как. Но… – Орлов обернулся и подал знак, чтобы я наклонился. – К Николя приходила его матушка. Очень ругались они. Даже во весь голос. И многие слышали. Она требовала, чтобы он бросил всё и уехал. Они отбывали в Крым…

Я бы тоже туда отбыл, но кто ж меня пустит.

– А Николя не захотел?

– Да. И заявил, что не собирается бегать, и что это подло, низко, что их долг спасать людей. А она сказала, что в этом случае не сможет больше заступаться за него перед Гильдией. Что у него отзовут лицензию и вовсе запретят лечить, а то и под суд отправят…

Угу.

Наверное, угроза была серьёзной. Раньше.

– А он сказал, что если так всё и дальше пойдёт, то вскоре наличие лицензии гильдейной не будет иметь никакого значения. Что они все забыли главное – целитель должен лечить… ну и так-то дальше. А уже на следующий день Государь снова выступил, перед Думой… ну, теми, кто остался. С речью.

– Понятно, что не пирожки раздавал, – ввернул Яр.

– Да… ну тебя, – Никита отмахнулся. – В общем, сказал, что вроде как очевидно, что Гильдия не справляется с возложенными на неё обязанностями. Что медицинский вопрос давно назрел, что пора кардинально менять подход, дабы не допустить повторения нынешней ситуации. И потому следует учредить сперва комиссию, которая создаст проект единой системы, подчинённой Думе и Государю, а после и приступит к его реализации. И чтоб комиссия эта прописала в проекте, кто и как имеет право лечить, что лицензии должны выдаваться государством, а не Гильдией, которая, оказывается, не имеет власти и ни за что не отвечает по сути. Это же касается и организации госпиталей, и содержания врачей, и прочее. Мол, в проекте должно быть прописано, кто даёт разрешения, кто финансирует, кто контролирует и прочее. Поэтому вроде как Гильдию никто не отменяет и не запрещает. Ей даже рекомендовано всячески участвовать и способствовать развитию медицинской науки.

Но контроль над сферой здравоохранения перейдёт в надёжные руки государства.

Молодец Государь.

Вот реально ж молодец. И беспорядков не допустил. И возможностями воспользовался.

– И как Дума?

– Скажем… неоднозначно, – Орлов расплылся в широкой улыбке. – Но спорить не решились. Это аккурат после отставки уехавших было. Вот и побоялись, что тоже могут в отставку услать. А ещё слух был, что, возможно, Думу в принципе отменят, ввиду особого положения. В городе войска, а они верны Государю. Отец полагает, что войска и оставят, пока всё вот это не утрясётся.

И тактика хорошая.

Одобряю.

– Правда, он же говорит, что шепчутся, что Гильдия просто так не сдасться.

Тоже логично. Кто ж добровольно от власти откажется?

– И уже слухи вовсю ходят, что если проект примут, то лечить людей будут не нормальные целители, а эти вот, недоучки без дара, которым бумажки выпишут, но и только.

– Зато будут, – я пожал плечами. – Николя говорил, что дар, как таковой, нужен не всегда, что в большинстве случаев хватит и просто диагноза с лекарствами.

– Да, но… тут… в общем, Гильдия заявила, что не признаёт за теми, кто не получает их диплома, права зваться целителями и вовсе докторами. В общем, тут всё только начинается. А толпа как всегда, услышала не так. Будто Гильдия запрещает их лечить. Ну и пошла к представительству. Камни кидали. В общем, там и сейчас неспокойно. А представительство закрыли.

И перевезли в Крым, надо полагать.

Подальше.

И вот что получается?

А то и получается, что перемены начались и многим они не по вкусу, но Государь, получив этакую возможность, воспользуется ею сполна. И начинаю понимать, почему он не отменяет эту треклятую выставку.

Сила.

Сила и уверенность.

Показательные. Демонстративные. Чтобы видели все – новый курс взят и с него Государь не свернёт.

Он – нет… наследники? Они молоды, в теории можно оказать давление, но если характером пошли в папеньку, то вряд ли получится. Тем более и Государь здешний, скорее всего, вероятность предусмотрел. Поставит рядом Слышнева, других верных людей. Так что нет.

– Сав, ты чего задумался?

– Да… просто всё вот закрутилось…

А вот если убрать всех и сразу, и потом устроить выборы? Кстати, с чего я вообще взял, что это кто-то из Романовых к власти стремится? Вполне может быть, что выберут кого-то, кто совсем не при делах, но обладает подходящим характером.

Кто не будет ломать старину.

Кто проявит понимание и в целом, государством управляя, будет слушать умных добрых советников. Кто, сохраняя формальное единство власти под короной, на деле эту власть передаст другим.

– Кстати, а государевы целители… они за кого?

– Соображаешь, – похвалил меня Орлов. – Тут как кто. Дед Одоецкой прилюдно заявил, что рад. Что давно пора порядок навести. Его главой комиссии и назначили. Но у него с Гильдией давние расхождения во взглядах, пусть и не на политические темы.

– А на какие?

– Он считает, что девиц с даром надо обучать и использовать, что это преступная халатность в нынешней ситуации позволять такому количеству целителей просто игнорировать свои способности из-за того, что девице неприлично работать.

Теперь понятно, в кого Одоецкая пошла. Точнее, кто позволил ей вырасти.

– И что давно уже надобно пересмотреть замшелые нормы, что всегда, во все времена, существовали женщины-целители и они ничуть не хуже мужчин справлялись. А потому надо дать возможность учиться и работать всем, кто того желает… в общем, из Гильдии его тотчас исключили.

Но он по этому поводу не слишком, я думаю, переживает.

А его противостояние… он ведь сильный целитель. И Гильдия не едина. Ни одна организация, кроме сект, не бывает монолитом. Стало быть, и в Гильдии найдутся инакомыслящие, для которых Одоецкий станет центром притяжения.

Плохо это?

Хорошо?

И вообще, интересно, деду сказали, что Одоецкая жива?

Вопросы… много вопросов. И задавать их надо не Орлову с Демидовым.

– Ну, – Никита встал надо мной и, скрестив руки на груди, произнёс. – А теперь твоя очередь! Рассказывай давай…

Пришлось рассказывать.

Что ещё? В тот день мы задержались в госпитале до самого вечера. Не сказать, чтобы работа была сложной, скорее уж её хватало.

Собирать сухие бинты.

Относить корзины с ними в госпиталь, передавая в руки девчонкам, что сматывали их, укладывая аккуратными рядами. Бледные, в одинаковых серых платьях и чёрных передниках, эти девочки пахли больницей, как и всё-то вокруг. Но на нас поглядывали с немалым интересом. А порой обменивались взглядами, так, как это умеют только женщины, со скрытым смыслом. И Орлов терялся.

А Яр краснел.

И становилось вдруг неловко, и эта неловкость заставляла их убегать, прихватив с собой чистые бинты. Их следовало или на машину погрузить, если предназначались они для других точек, или отнести к палаткам, пройтись, узнавая, не надо ли где.

У палаток уже пахло иначе. Кровью. Гноем. Болезнью и немытым человеческим телом. Здесь носились чумазые дети, затевая то ли игры, то ли драки, разнимать которые приходилось гвардейцам, как и успокаивать визгливых баб или возмущённых, порою нетрезвых, мужиков. Хотя бывало, что и наоборот.

Люди толпились.

Пёрли.

И ругались. Орали друг на друга, выплёскивая накопившиеся злобу и страх, и на нас, норовя толкнуть, поставить подножку или обматерить. И приходилось стискивать зубы, раз за разом успокаивая собственное раздражение, готовое выплеснуться в ответ.

Люди не были заражены тьмой иного мира. Но им и собственной хватало.

Там, в палатках, царил ад.

Я бывал в разных больницах, в той нашей жизни, и не только в больницах, потому что не всегда можно было в больничку. Порой приходилось обходиться родным подвалом, но… не важно, главное, что даже в подвале было прилично.

Чисто.

А тут вот… ту кровь.

И грязь.

И гной. Вёдра и тазы. Бледные целители. По двое или трое, порой совсем мальчишки, явно из числа студентов. Стоны. Охи и ахи.

Мат.

– Не крутись, – усталый голос осаживает пухлую женщину, которой надо сидеть ровно, но она не может. Ей и удивительно, и страшно, и она норовит разглядеть всё, только раз за разом взгляд возвращается к столу, на котором разложен инструмент. – Нарыв надо вскрыть, рану вычистить, я мазь оставлю…

Я тоже стараюсь не смотреть, не на инструмент, он не пугает, в отличие от старой раны, что обнаруживается под ворохом бинтов. Их разматывает парнишка, над губой которого в золотистых усиках блестят капли пота. И губа эта подрагивает, но губы застыли в улыбке. А старший над командой смотрит за действиями и кивает, мол, правильно.

– Ой, мамочки… мамочки… – женщина вздрагивает от каждого прикосновения и принимается причитать баском.

Рука её выглядит отвратно. Распухшая посиневшая, покрытая лохмотьями желтой кожи.

– Как ты дошла-то до такого? – старший перехватывает эту руку за запястьем, не позволяя женщине одёрнуть.

– Так это… котелок опрокинула, а там вон кипело. Ошпарило… я ж сразу, как надо, мочой полила.

– Чем? – возглас парня полон удивления.

– Так… первейшее средство! Не думайте, я не глупая. У меня девка малая, ей пятый годок. Чистая. Нацыбанила мне, я и поливала.

Я молча поставил корзину с чистыми бинтами и подхватил другую, которая уже ждала выхода.

– А там-то ещё припарки…

И вышел.

Не знаю, что будет с этой женщиной. И с остальными. И со всеми людьми, которых здесь куда больше, чем целителей. Твою… я как-то сам слабо представлял себе масштабы проблемы.

Я и сейчас, подозреваю, вижу лишь малую часть. Но теперь вижу не только я. И это хорошо. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто смогу переписать судьбу мира в одни руки.

Корзины тащили в прачечную, которую тоже устроили на заднем дворе.

Плоские длинные камни, раскалённые докрасна. Они гудели, приняв в себя огненную силу, и отдавали её огромным котлам, где кипело едкое варево. Вонь от него расползалась по сторонам, пар оседал на коже и, сдобренный мылом или что там туда сыпали, покрывал эту кожу тяжёлой едкой плёнкой. И уже через несколько мгновений глаза начинало жечь, а шкура отзывалась зудом.

Как выдерживали те, кто в прачечной работал, не знаю. Но крепкие женщины ловко скакали от котла к котлу, поддевая перекипевшее крюками, чтобы перекинуть в следующий котёл.

И в ещё один.

И так, раз за разом. Содержимое одних после сливалось в бочки, а котлы наполнялись чистою водой. И возвращались на камни, чтобы принять дозу жидкого мыла и грязных же бинтов. И всё это двигалось, шевелилось, жило.

К вечеру я готов был сдохнуть.

Странно, ни одна тренировка не выматывала настолько. А главное, что и внутри тогда ощущалась гулкая вязкая пустота, смешанная с недоумением. Как получилось так… так, как получилось?

А ещё ночью людей не становилось меньше.

И всё это не останавливалось.

И пусть девчонок увезли – мы смотрели, как их провожают дамы-наставницы к ожидающим автомобилям – но на смену пришли те самые дамы, решившие задержаться, и другие, и разные.

– Княгиня Рокосова, – указал Орлов на женщину в чёрном строгом наряде. – Вдова. И сыновья у неё погибли на границе… вот, помогает приютам. Берет воспитанниц.

И свита княгини состояла из них, из женщин разного возраста и, как понимаю по одежде, разного положения.

– А там вот, видишь? Свидерская. Купчиха. Миллионщица. С дочерьми. А тех вот – не знаю, – он указал на бледных женщин, что держались в стороне с опаской, пока княгиня Рокосова сама не подошла к ним, не задала вопрос. – Разные люди приходят. Когда как… и кто как.

Кто и как…

– И мы приходим? Завтра?

– По желанию.

Значит, приходим.

– Так-то не все, – Демидов вытер мокрые руки о влажные же штаны. Мы успели и вспотеть, и остыть, и не по разу. И в итоге пропитались этой дикой смесью запахов, что жила вокруг. Но кого это беспокоило? – Некоторые, сколь знаю, отбыли… хотя этот, из вашего класса… как его…

– Потоцкий?

– Точно! Потоцкий! – Орлов подпрыгнул, но вяло. Даже его запас энергии был не бесконечен. – Вот… он и не один…

– С кузенами, – усталый Серега сел рядом и вытянул ноги. – И ещё с другой роднёй. Но не тут. Их семья совместно с купечеством поставили точку там, рядом со Смоленским кладбищем.

Серега тоже выглядел бледно, но куда живее Елизара. Тот просто молчал. Глаза его запали, руки подрагивали, и он убрал их в подмышки. А потом закрыл глаза и просто начал заваливаться на бок. Демидов, благо, успел подхватить.

– Опять, – сказал он и покачал головой. – А я говорил, что не надо ему сегодня ехать.

– Он хотел, – сказал Серега. – И завтра поедет. Говорит, что это хорошая практика, и вообще у него дар, а дар надо использовать…

Демидов поднял Елизара на руки и передал подбежавшему гвардейцу.

– Домой, – скомандовал он. – Никит, ты у нас сегодня?

– Ага. Отец сказал, что он город инспектирует. Там, в комиссии очередной какой-то, – Орлов поднялся. – А матушка в своей, организует комитеты, кого и куда направить. Закупки, поставки, транспорт и прочее всё.

Всего прочего было много.

– Младшими Серафима Ивановна занимается. Она и за Юрой присматривает, – пояснил Демидов.

– Как он?

– Отлично. Уже точно отлично. И дядя тоже. Он не то, чтобы совсем, но… в общем, ему много лучше, чем было. Он даже узнавать начал. Не всех, но Николай Степанович говорит, что это возможно, что обратный эффект. Что было подавление организма, а потом наоборот. И такое случается, но всё равно ждать полного выздоровления не стоит. Но и так будет… хорошо.

И хорошо.

Хоть что-то где-то да хорошо.

В тот вечер мы отправились к Демидовым все. Еремей вот остался, тоже грязный, как чёрт, провонявший щелочью и потом, но упрямый и злой. Проводить проводил. Сказал напоследок:

– Завтра жду.

Ну я не сомневался.

Следующие несколько дней прошли в одном режиме.

Пробуждение, раннее, хотя никто бы и слова не сказал, если бы мы решили отоспаться. Завтрак в тишине. Из взрослых – Юрий Демидов, который достаточно окреп, чтобы спускаться к завтраку, и его матушка, приставленная, как понимаю, приглядывать. Но и она, судя по корзинам и коробкам, которые заполонили холл особняка, нашла себе занятие.

Отъезд.

Госпиталь.

Работа… разная. Как-то мы разгружали машину с картошкой, в другой раз – её же чистили и резали на похлёбку, которую раздавали. Потом разносили хлеб, причём тут было важно понять, кто брал, а кто нет, потому что люди не особо стеснялись требовать ещё и ещё.

И обложить по матушке могли. И слезливо клянчить, клясться и креститься, а потом всё одно кинуть в спину проклятье. И кто сказал, что стоит ждать благодарности? Было мытьё полов и вынос отходов из палаток, хотя к этому нас пока старались не допускать. Многое было. И нельзя сказать, что я быстро привык или привык ко всему. Вряд ли к этому можно вообще привыкнуть, но общий ритм уловил.

Обедали мы там же. Еду привозили, горячую, сытную.

А ужинали снова у Демидовых, куда нас отвозили под хорошей такой охраной. И уже на второй день я не отключился от усталости прямо в машине, но смотрел из окна на город, на перемены.

Крестные ходы.

И кресты, что устанавливались близ домов.

Церкви.

Люди. Палатки и толпа вокруг них. Охрана. Перегороженные улицы. Конные разъезды казаков и патрули через каждую сотню метров. Ощущение беды, что прошла вот совсем рядом, едва-едва задев город рукавом. И пока не удалилась настолько, чтобы можно было спокойно выдохнуть. Ощущение хрупкого льда, что начал стягивать раны. И бездны под ним. Один неосторожный шаг и лёд треснет, и тогда…

Но с каждым днём становилось проще.

Легче?

И поток людей уменьшился. Заработали фабрики и заводы, а значит, люди пошли на смены, поскольку заработок важнее этого вот стояния. Отступил страх. И то, что вчера казалось смертью, стало частью обычного такого бытия. К чему тратить время, когда можно использовать какое-нибудь простое и верное средство.

– Завтра в школу, – сказал однажды вечером Орлов и потянулся. – Чтоб… а я уже как-то и отвык, что ли?

– Привыкнешь, – Демидов потянулся до хруста в костях. – Там это… с выставкой надо решать.

– Чего решать? – ответил за меня Орлов. – Решать не надо. Надо участвовать…