Читать книгу Громов: Хозяин теней – 8 - Карина Демина, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 9

В бюрократических кругах говорят о намерении правительства вполне ликвидировать старый строй полиции, в том числе и секретной, и некоторые из видных деятелей ее, именами которых пестрят теперь столбцы иностранной печати, могут очутится если не на скамье подсудимых, то, во всяком случае, за бортом их прежней деятельности. Это признается необходимым сделать до суда над А. А. Лопухиным

«Вести».

– Я… Я все скажу, дядя Карп, – девица всхлипнула, снова меняясь. Тонкие руки поднялись, и ладони упёрлись в возведенную некромантом стену. – Я многое знаю. Очень! И мне жаль. Мне так жаль, дядюшка! Я не думала, что все выйдет вот так. Я не хотела, чтобы кто-то умер! Я думала, мы вернёмся. Все мы… Я бы уехала и только.

Голосок дрожал, и по лицу потекли слезы. Вот только лично у меня им веры не было.

– А они обманули. Ванечка говорил, что любит. Что мы будем вместе. Надо только потерпеть. Немного. Ради любви. Разве вы сами не говорили, что ради любви можно горы свернуть?

Что-то мне этот разговор совсем не нравился.

– А я его любила. Я так его любила!

Ну да. Одни ради любви горы сворачивают, а другие родных предают. Каждому свое.

– Они не знают. А я знаю. И скажу. Все-все скажу. Только сил почти не осталось. И у меня. И у вас. Но есть способ. Будет проще. Легче. Говорить. Надо лишь каплю крови. Маленькую капельку!

– Нет, – голос Шувалова был сух и строг.

Губки Анечки задрожали.

– Я не желаю зла. Я не причиню. Вы же знаете. Вы же мне как родной. Или думаете, обману? Нет. Зачем мне? Мне отсюда не выбраться. Но я хочу, чтобы и они заплатили. Он заплатил. Да, я рассказала о том, другом. У него все равно не получилось бы. За ним с самого начала присматривали. Ему не верили. А попытайся папа сбежать, его бы убили. Понимаете? Я думала, что делаю лучше для всех!

Очень сомневаюсь, что ей было дело до всех.

– Кто следил? – Карп Евстратович старался говорить спокойно, но вот усталость в его голосе всё одно проскальзывала.

– Ванечка. Он и мне велел присматривать. Он хотел стать Мастером, мой Ванечка. А я была Учеником. Понимаете?

– Философы?

– Вы знаете? – девица была удивлена и неприятно, на миг её фигура вновь же пошла рябью. – Некромант, если ты не позволяешь ему меня питать, то поделись хотя бы своею силой.

Вот что-то мне это предложение не нравится. Даже больше не нравится, чем предыдущее.

– Ты же видишь, дяде плохо. Очень плохо. А рассказывать мне ещё долго.

Насколько же быстро она меняет лица. А ведь ей сколько было-то на момент смерти? Не так и много. Но и не мало. Мишка тогда про Высшие курсы говорил, а туда после гимназии поступают. Это значит двадцать точно, может, и больше. И вот гадай, то ли в ней с малых лет эта гниль сидела, то ли… хрен его знает.

Как?

Когда?

Почему вообще люди меняются? И почему кто-то становится героем, кто-то сволочью, а кто-то просто себе живёт спокойно? И главное, кто я сам тогда?

– Я видела. Не всех, конечно. Да, принято носить маски, но от них устаёшь. Неудобно, когда на тебе постоянно маска. Кожа под ней потеет, чешется. Или вот, как целоваться в масках-то? Не говоря уже о другом… так что описать смогу. Или нарисовать. А если заберешь, дашь мне тело, некромант, то и покажу. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Буду живым свидетелем. Почти живым.

Она весело рассмеялась над собственной шуткой.

– А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?

– Держи, – Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. – Его отпускай.

– Совсем?

– Совсем.

– Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.

– Помню, – сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.

Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.

– Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.

– Красота ничего не значит.

– Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.

– Прекрати.

– А Ниночка – свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…

– Фамилия Ниночки? – Карп Евстратович ухватил основное.

– Помилуй, дядюшка, – Анечка всплеснула руками. – Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.

– Куда?

Анечка подняла ладони к потолку.

– Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.

Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.

– Тим, – произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. – Готовься. Что-то не нравится мне.

– Что?

– Не знаю. Но эта тварь не просто так нам зубы заговаривает.

А считать Анечку человеком я уже не мог.

– Как ты познакомилась со своим Ванечкой? – Карп Евстратович всё-таки был профессионалом. – Когда? Где?

– Давно. Мне было пятнадцать. И меня папенька сослал в Евпаторию.

Чтоб меня кто в пятнадцать в Евпаторию сослал. А я бы там сидел и томился ссылкой. Стихи бы писал, возможно, про мятежную душу или ещё какие благоглупости.

– Целитель ему посоветовал. У меня же слабое здоровье, поправлять надо, – это было сказано с насмешечкой. – Я сперва обрадовалась, а он тётку приставил. И Тишку с ней. Как же муторно! Туда не ходи. Туда не смотри. Помни о манерах. Будь скромной. Не смейся. Не разговаривай громко. Не глазей. Ни шагу ступить, чтобы нотацию не прочитали! Это Тишенька у нас умница и всё-то всегда правильно делает. Даже когда дерется и папеньку в школу вызывают, как тогда, когда он окно разбил. И что? Ему и слова поперек не сказали! Конечно, он же…

– Евпатория? – оборвал причитания Шувалов. – И отпусти дядю.

– Он мне не дядя, между прочим. Так, привычка просто. Вообще мы и близко не родственники.

– Отпусти, – лёгкий рывок заставил девицу оскалиться. – Спокойно, упырица. Давай без этих игр. И ещё, чем больше ты меняешься, тем больше мне дано сделать. Ты же не хочешь, чтобы было так?

Шувалов поднял руку с растопыренными пальцами и крутанул ладонь влево. И девица завизжала, правда, визг тотчас перешёл в рык.

– Дядя! – рык сменился жалобным голосом. – Ты видишь, что он со мной делает? Он меня превращает в чудовище…

– Стоять, – Шувалов повернулся к Карпу. – У меня нет власти изменить душу. Я могу призвать. Отпустить. Запереть вот. Но не изменить. Она сама себя меняет. И начала это ещё при жизни. Причём задолго до того, как привела своих сюда. Скольких ты убила?

– Я?! Дядя…

– Скольких? – повторил вопрос Шувалов и снова крутанул руку, заставив тварь упасть на колени и выгнуться. Правда теперь она не рычала, а шипела, злобненько так. – Не отрицай. Ничто так не меняет душу, как пролитая кровь. Даже та, которая по нужде. Но чтобы начать превращаться в упыря, её надо проливать отнюдь не по нужде. И не раз.

– Это… это просто… просто отребье! Грязные нищие… они никому не нужны… они, как бродячие псы… в стаи собирались, и мы… мы делали мир чище! Лучше!

Интересно, когда-нибудь утратит актуальность эта песня про сделать мир чище, избавив его от ненужного элемента.

– Скольких?

– Трёх… или четырёх? Пять. Шесть? Понять бы ещё, когда считается, а когда нет. Например, считается, если я была в круге, но убивал другой? Ванечка… чаще всего он приносил жертву. А у меня сил мало. Сперва было мало. Это несправедливо, некромант. Кто-то рождается с даром, кто-то – нет. Кому-то достаются капли, а кому-то, как тебе вот, некромант, щедро отсыпано.

– Мой дар был таким не от рождения.

Карп Евстратович молчал.

Чтоб… может, попросить Николя, чтоб он его потом в кому вогнал, в эту свою, лечебную? После этаких откровений и свихнуться недолго.

– Конечно. Старайся. Развивай. Работай, – передразнила девица, распрямляясь. И вот интересно, белоснежное платье её не утратило белизны, да и сама она стала собой, прежней, такой вот хрупкой-хрупкой девочкой, идеальный образ жертвы. – Тоска смертная. И никто не скажет правды. Если дар слабый, то хоть уработайся, а толка не будет.

– И поэтому ты пошла другим путём. Отпусти его. Я ведь могу и сам разорвать связь.

– Я бы отпустила. Он не хочет.

– Карп Евстратович.

– Я… да. Прошу прощения. Конечно, – голос был тих, и в нём звучала растерянность.

– Дядюшка разочарован, да? Они все разочарованы. Они видели во мне красивую куколку, которой можно играть. Они прочертили всю мою жизнь. Учёба. И там, где прилично, а не там, где мне интересно. Потом замужество. Любой девушке нужно всенепременно выйти замуж за приличного человека. Семья. Детишки. Вся эта тоска смертная! Я буквально тонула в этом! В бесконечных тёткиных нотациях! В ощущении, что меня никто не слышит! Не понимает! И я сбежала. В ту ночь я просто сбежала. Я хотела погулять. Одна. Море, берег и я. Послушать, как шелестят волны, а не как мне шипят на ухо, что девице неприлично гулять босиком по песку.

Ощущение неправильности усилилось.

– С ней неладно, – Мишка оказался рядом.

– Что не так? – Тимоха, прищурившись, вглядывался в сумрак пещеры.

– Плохая душа. Не пойму. Дар говорит, что очень плохая. Но я не учился на шамана, потому точнее не скажу. Опасная.

Вот это я и без дара шамана сказать мог.

– Я просто гуляла. А тут они… не знаю, рабочие или бандиты, или так кто… окружили. Начали трогать. Говорить всякое. Нехорошее. Я так испугалась! Я думала, что прямо там и умру.

И это было бы не худшим вариантом, честно говоря.

– Я звала на помощь, но там никого не было… как мне показалось. А потом пришёл Ванечка и убил их.

Чудесно.

Спаситель. Спасение и немного крови. Именно то, что нужно для появления настоящего чувства. И чтоб у эгоцентричной девы окончательно сорвало крышу.

– Он тогда очень изменился. И я даже сперва испугалась. Это страшно, когда человек становится не человеком. Но не убежала. А помогла. Я взяла камень и разбила голову одному уроду.

М-да, решительная девочка.

– И сказала Ванечке, что не боюсь. И руку протянула. На ней была кровь, и Ванечка… мы поняли, что созданы друг для друга.

Две твари под крымской луной. Романтика, мать вашу же ж.

– Ванечка снова стал человеком. И рассказал, что я видела. Он маг, но природа обделила его даром. Он не хотел смиряться. Искал способы, возможности. И не только он. На самом деле нас много, тех, кто не согласен смиряться с судьбой. Мы проговорили почти до рассвета. И Ванечка проводил меня. Пообещал, что найдёт. Что познакомит с другими. Что если я пожелаю, то смогу присоединиться.

Смогла. Тут не поспоришь.

– Он действительно нашёл меня в Петербурге. И да, мы встречались… да, тайком. Хотя как… папеньке вечно было некогда. Тётка иногда надоедала, но у неё свои занятия. Комитеты благотворительные, клубы эти… ерунда всякая. Сперва мы разговаривали. Обо всём и сразу. Мне никогда не было так интересно! И никто никогда не слушал меня по-настоящему! А ещё Ванечка познакомил меня с друзьями… тот, с мизинцем, его зовут Джорджи. В честь Джорджа Беркли.

А это кто?

Спрашивать неудобно как-то, в очередной раз демонстрировать недостаток образования.

– Имя не настоящее, конечно? – устало уточнил Карп Евстратович.

– Конечно. Но оно есть. Хотите узнать, как там всё устроено? Есть двенадцать мастеров. И у каждого – двенадцать подмастерьев.

– Не два?

– Нет, конечно. Дюжина. Это священное число. Но обычно из дюжины выделяют двоих-троих, которые получают право называться кандидатами в мастера. И если освободится место мастера, кто-то из них его и займёт.

– И кто определяет?

– Голосование мастеров. Общее собрание, и каждый из кандидатов выступает. Рассказывает о том, что сделал, что умеет, чем был полезен. И потом выступают остальные, отдавая голос за того или иного кандидата. У каждого подмастерья есть ученики.

– Дюжина.

– Сакральное число, – ответила Анечка.