Читать книгу Громов: Хозяин теней – 8 - Карина Демина, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

В подгородной псковской деревне «Гоголевке» собиравшего в поле растения для гербария студента Некрасова окружила толпа местных крестьян, заподозрив студента в том, что он «пускает холеру». Толпа допрашивала студента в течение полутора часа, угрожая смертью. Обыскав студента, в кармане нашли зубной порошок. Толпа, в доказательство, что это не отрава, потребовала, чтобы студент съел порошок. Лишь после этого студента отпустили.

Изо дня в день

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – вопль девицы и меня оглушил. В голове будто граната взорвалась. Я аж стиснул зубы, пытаясь как-то унять пульсирующую боль. А граница круга задрожала. – Это неправда!

– Аня?

– Он всё врёт!

– Это она врёт. Я заснул, а… а не до конца. Слышал, как они говорят. Она и этот её… друг. Что меня надо спрятать в надёжном месте. И что Анька тоже останется, чтоб правдоподобно было. Что тогда ты, папа, точно работу выполнишь. Она должна плакать и умолять, чтоб ты согласился. И следить, чтобы не задумал чего-нибудь. А если вдруг, то подать знак.

Интересный поворот сюжета. Прям таки радикальный.

– Мелкая тварь! – голос Анечки утратил всякую нежность. – Ты… ты…

– Это ты! – мальчишка не отступил, только лошадку свою прижал к груди. – Ты виновата! Помогала им… придумала это. Я… я не выдавал. Сперва сам не очень понимал, что происходит. А потом, когда спросил, у неё спросил, как так, она заверила, что если будем слушаться, то нас отпустят. Всех. И что надо молчать. Надо делать, как говорят. Только… только они обманули всех. Да, Ань? И тебя тоже!

– Анна? – в голосе Глыбы я не услышал злости, только разочарование.

И усталость.

И ещё боль.

– Она собиралась забрать деньги и уехать. Далеко. И жить с этим своим… другом.

Дура.

Вот теперь – да, я полностью согласен. И дело не в том, что поверила. Верят многие. Даже те, которые вроде бы умные и с воспитанием, образованием, языками и умением играть на рояле. Но одно дело – верить, а другое – предать.

Своих вот.

Я бы даже понял, наверное, если бы она просто вынесла из дома деньги там, драгоценности. Крысятничество, да и ладно. Всякое бывает. Но чтобы вот так, как… прям внутри выворачивает.

– Да, собиралась! Я имела право! Мне надоело это вот всё! Ты только и видел, что его! Сыночка драгоценного! А мама из-за него умерла!

– Мама болела…

– Но если бы не он, она прожила бы дольше! А я?! Как я? У тебя братик. Подумай о братике! Помоги братику! Мне же что?! Что мне?

– Аня, ты ведь никогда и ни в чём не нуждалась.

– Конечно! Не нуждалась! Только и слышала, что это дорого, то – тоже дорого. И вообще девушку украшает скромность! Ты даже мамины драгоценности не позволял мне носить.

– Куда? В гимназию? Или на курсы?[3]

– Не важно! В театр нельзя!

– Можно, но не на…

– Сплошное лицемерие! – перебила Анечка. – Я для тебя не была человеком! Я была лишь способом укрепить связи. Ты начал женихов присматривать, даже со мной не посоветовавшись! А я… я хотела стать певицей! Или актрисой! Чтобы мне рукоплескали! У меня был талант! Был! А ты что? Ты заявил, что это – неподходящая профессия для девушки из хорошей семьи! А я хотела! Я бы… да, уехала! Я была уверена, что никто ничего вам не сделает! Да, поработаешь немного! Ты и так работаешь! Мог бы, в принципе, и сам согласиться! Тогда бы нас не тронули!

Очень в этом сомневаюсь.

Её бы использовали. Вытянули бы деньги. Возможно, подговорили бы сбежать куда-нибудь в прекрасное далёко. А потом… потом – сценарий на потом уже отработан.

В лучшем случае продали бы в специализированное заведение, где гимназическое образование не особо нужно. В худшем – закончила бы дни в каком-нибудь подвале.

– Но нет! Ты же упрямый! – Анечкин голос сорвался на визг. – Ты же принципиальный! Ты же упёрся и всё! А им нужна была твоя помощь! Я думала, что нужна! И он не мог солгать! Просто тот, который приходил, он убил Ванечку… он…

Значит, Ванечка.

Хотя вряд ли его и вправду так зовут. Имя наверняка такое же лживое, как и сам этот урод.

– Дура, – буркнул мальчишка.

– Карп Мстиславович, – голос Николая был тих, но в то же время слышен отлично. – Вам пора заканчивать.

– Глыба. Что ещё?

– Ничего особо. Приходили трое. Все трое – в масках. В перчатках. Я начал надеяться, что и вправду отпустят, если не меня, то хотя бы их. Просил, но мне было сказано, что сперва работа. Я попытался было ставить условия. Они просто ушли. Оставили нас. Это было страшно. Мир тянет силы. Он давит. Потом свет исчез. Тишина и темнота. Аня рыдала. Тишка… и я сдался. Крикнул, что готов, что сделаю всё, что просят. Тогда они появились снова. Свет вернули. Принесли воду. Еду. Еду носили оттуда, всегда свежая. Здесь, если постоит немного, то появляется довольно мерзкий привкус, – Глыба не убрал руку с плеча дочери. – Убирали. Нам ставили вёдра. Давали воду умываться. Одежду меняли. Грязную забирали, возвращали чистой. Одежда была нашей, так что в квартиру они заглядывали.

Но искать там следы – дело гиблое.

– Потом, когда мы слабеть начали, появились порошки. Явно не из лавки. Состав непростой. Но они помогали. Появлялись силы. И даже будто жить хотелось. Не знаю, как объяснить. Но работалось легче. Только потом слабость накатывала. И уже не хотелось ничего. Ещё были книги. Не мне, Анечке и Тишке. Журналы модные. Один вот разговаривал даже, рассказывал разное. О премьере. Точно. Премьера в опере. И постановка. На ней была императорская семья. Он очень толково описал наряд Её Величества.

А вот это уже интересно.

– Особенно факт, что кружево перед выходом порвалось и фрейлине пришлось зашивать прямо в театре…

Очень интересно. И круг сужает.

– Из троих один был старше. Он молчал. Редко открывал рот и всегда только по делу. Он следил за процессом монтажа. Потом калибровкой занимался. Знаешь, эти пластины… я так и не понял, что именно они сделали, но когда всё собралось воедино, оно заработало. Силовые потоки шли по каналам, но… что оно делало и как – не знаю. Ещё…

– Он леденцы жевал, – тихо произнёс мальчишка. – Тот, который второй. Носил с собой в жестянке от табака. Меня угощал. Леденцы такие странные. Сладкие, но как будто с табаком. И ногти у него жёлтые, только не все, а на одной руке. И мизинец кривой, почти не шевелится. Он так в перчатках был, но жестянка тугая, в перчатке неудобно открывать.

И он снял.

– Спасибо, Тоша…

– Мизинец этот будто согнутый, вот так, – парень показал. – А ногтя на нём нет.

Хоть какая-то примета.

Или не какая-то? Философы в деньгах не нуждаются, и доступ к целителям у них есть. А перелом мизинца не выглядит слишком серьёзной травмой, чтобы нельзя было выправить. Если это не простой перелом.

– Карп Евстратович, надо заканчивать, – напомнил о себе Николя.

– Сейчас, – Глыба положил обе руки на плечи девочке. – Аня, расскажи.

– Что?

– Всё, что знаешь. Я сейчас уйду, а ты расскажешь. Где познакомилась со своим ухажёром. Через кого. Кто знал о ваших встречах. Всё, что только вспомнишь.

– Иначе что?

– Иначе, – сухо произнёс Шувалов, – я закрою твою душу здесь, может, не на веки вечные, но на пару сотен лет. А потом мы уйдём.

От этой угрозы и меня пробрало.

– И будет в своём праве, – согласился Глыба. – Карп… ещё кое-что… они спорили. Не при нас, но когда долго сидишь в темноте, слух обостряется. Это было всего раз. Нет, случались споры по поводу энергетических потоков, калибровке и прочее. Но это скорее рабочие вопросы. А в тот раз… я уже завершил сборку стелы. Честно, не знаю, для чего она предназначалась, но находиться рядом с ней было неприятно. Как будто она не отсюда. Не из этого мира. Они проводили испытания. То трое. То двое. В тот день появился старший. Принёс воду. Еду. Одеяла. Одежду, которая была раньше нашей. Он долго стоял. Смотрел. Я решился. Я сказал, что выполнил заказ. Что понимаю, я им нужен. И готов работать дальше. Принести клятву, причём любую. На крови, на силе. На душе, если понадобится. Но пусть он выведет детей.

– А он?

– Он спросил, смогу ли я сказать, сколько понадобится динамита, чтобы завалить пещеры.

Однако.

Ещё один резкий поворот.

– И будет ли у меня место, где я могу укрыться на некоторое время.

Очень интересно.

– Я ответил, что готов. А с динамитом сложно, если на глаз. Нужно изучить сами пещеры. Определить уязвимые точки. Вызвать обрушение можно, как и засыпать отдельные проходы, но внутри горы это всё чревато. Даже небольшой взрыв способен вызвать серьёзные сдвиги, если произойдёт в нужном месте. Ладно. Не о том. Он вывел меня из клетки. Мы вернулись в зал. Сказал, что я должен осмотреться. Конструкция изменилась. Появились кандалы. И когда я спросил, зачем они, он ответил, что это не совсем тот вариант, на который он сам давал согласие. Однако его мнение уже никому не интересно.

Вот тут уже я слушал, боясь пропустить хотя бы слово.

– Большего не успели. Появился другой. И ему не понравилось происходящее. Меня вернули за решетку. Но я слышал, как они ругались. Тот, что старше, заявил, что в любом исследовании должны быть границы морали. И что некоторые вещи категорически недопустимы. Что это не останется без внимания. И не стоит полагать, что здешний мир так уж пуст. Что есть твари и их хватит, а иных трогать нельзя. А тот, который моложе, ответил, что так называемые мораль с нравственностью – оковы для разума. И что все ссылки на божественное – не более, чем досужая выдумка. И что тот, первый, должен сделать выбор.

Выдох.

– А первый ответил, что выбор сделан давно. И к сожалению, вся сила мира не способна изменить последствия этого выбора. А потом куда спокойнее заявил, что я нужен. Что работы ещё много, а хороших специалистов, наоборот, мало. И раз уж здесь всё закончено, то имеет смысл перевести нас в другое место.

– Усадьба, – сказал мальчишка. – Папа, я тоже слышал. Он сказал, что перевести в Усадьбу. Что оттуда мы точно никуда не денемся. А второй сказал, что вопрос рассматривается. И надо ждать. А тот спросил, чего ждать. А второй ответил, что пробного запуска. Что образцы отловлены. И скоро доставят. И что после этого запуска и будет всё понятно. Вот… они ушли. И несколько дней было тихо. Приходили, но только, чтобы убрать или еду оставить. А потом нам принесли лимонад. И мы уснули. И спали, наверное, долго… не знаю, сколько. А когда проснулись, то было тихо. Тихо и темно. Очень тихо. И очень темно. И… и спать хотелось. Я был такой уставший, как никогда раньше. А спать не мог. Хотел, но не мог. И просто лежал. Не шевелился. Папа тоже не шевелился почти. И никто не приходил. Мы ждали, ждали, а никто всё равно не приходил. Ни первый, ни второй, ни третий, который с конфетами… а потом папа умер. И я подумал, что тоже умру, если не доберусь до решетки. И добрался. Но всё равно умер. Вот…

У меня ком к горлу подступил.

– Но я знаю, почему так случилось. Потому что она выдала. Правда, Анечка? – мальчик повернулся к ней. И девица отшатнулась. – Ты подала знак им знак. И что они сделали? С тем, кто собирался нам помочь?

– Ты опять врёшь!

– Нет! Я понял. Сейчас понял. Ты… ты тогда отказалась пить! Лимонад. Никогда не отказывалась, даже там, раньше, а тут… папа – это она! Она виновата!

– Тоша, – Глыба обнял сына. – Это уже не имеет значения. Карп, спасибо.

– За что?

– За то, что пришёл. И отпускай нас, некромант. Тогда у вас будет ещё время. Спрашивайте. И так, чтобы ответила.

– Мир тебе, – произнёс Шувалов. – И тебе, дитя. Спасибо за помощь.

А вот с душами он держался совсем не так, как с людьми. И поклон этот был искренним. Потом взмах рукой, словно росчерк пера, и воздух чуть вздрагивает, а я слышу эхо тёмной силы.

И души растворяются.

Кроме одной.

Аня, Анечка… чтоб тебя.

Она же, поняв, что осталась одна, срывается на крик. И крик этот рождает эхо. И уже кажется, что она, душа, повсюду и сразу. И даже я затыкаю уши руками, а Карп и вовсе складывается пополам, и Николя подхватывает его, что-то суёт в руки. Целительская сила здесь пахнет мятой, и запах этот напрочь чуждый миру.

– Хватит! – а теперь Шувалов зол. И окрик его подобен плети.

И плеть же в руке щёлкает, преодолевая границы кругов, разбивая вопль и позволяя мне вдохнуть.

– Решай, девочка, – Шуваловская плеть, созданная из живой тёмной силы, вьётся змеёй. И Анечка, застыв изваянием, не способна отвести от этой чёрной гадюки взгляда. – Ты или говоришь сама, или он уходит, а я запечатываю твою душу здесь.

– Дядя…

– Ты это заслужила, – перебил Шувалов. – Так что думай.

– А если я скажу? – она поднимает взгляд. И глаза её черны, что омуты. Что-то мне кажется, с этой душенькой не всё так ладно.

– Я подарю тебе покой.

– А жизнь? Я не хочу покоя! Я хочу жить!

– Свою жизнь ты сама разрушила. И не только свою. Поэтому выбор простой. Покой или останешься здесь.