Читать книгу Два брата, две России. Том 2. Война братьев - - Страница 4

Путь на Брянский фронт, в район Ельца, стал новым испытанием. В конце августа 1941 года, когда 950-й стрелковый полк, которым командовал полковник Иван Ковалёв, грузился в эшелон. Железнодорожные станции были забиты до отказа. Эшелоны с эвакуированными заводами, ранеными, войсками – всё двигалось в хаосе, постоянно останавливаясь. Из вагонов доносились кашель, стоны и запах махорки. Железнодорожные пути, изрытые воронками от недавних бомбежек, словно кровоточили, напоминая о близости фронта. В небе то и дело появлялись «рамы» – немецкие разведчики FW 189, чьи зловещие силуэты предвещали скорое появление «юнкерсов» или «хейнкелей».

Наконец состав тронулся. Полк Ивана провёл в дороге двое суток. За окнами проносились выжженные поля, редкие полуразрушенные деревни, из земли торчали их печные трубы, похожие на обугленные кости. Иногда попадались колонны беженцев – бесконечный поток женщин, детей, стариков, тащивших на себе скудные пожитки. Их лица были серыми от пыли и отчаяния, глаза – пустыми, полными немого вопроса. Иван смотрел на них, и в душе его закипала глухая, неутолимая ярость. Это его землю топтали, его народ гнали, его Родину сжигали.

Прибыли на станцию в районе города Дмитровск-Орловский. Ночь была тёмной и душной, воздух – тяжёлым. Выгрузка проходила спешно, в постоянном нервном напряжении. Отсюда, от железнодорожного полотна, начинался их новый рубеж. 950-й стрелковый полк, входивший в состав 299-й стрелковой дивизии, получил задачу занять оборону на участке, прикрывающем дорогу на Орёл, в районе деревни Протасово и прилегающих высот. Это было стратегически важное направление – немцы рвались к Орлу, чтобы открыть себе путь на Москву.

Утро встретило их густым холодным туманом. Иван, капитан Смирнов и новый комиссар полка, молодой, с горящими глазами и верой в правоту партии, провели рекогносцировку. Выбранный участок представлял собой равнину, пересечённую неглубокими оврагами, редкими перелесками и пашнями. Несколько небольших возвышенностей доминировали над местностью, позволяя контролировать дорогу. Земля была сырой, липкой от осенней распутицы, которая вскоре обещала превратиться в непроходимую грязь.

– Товарищи командиры! – голос Ивана звучал глухо, но твёрдо, когда он собрал офицеров. – Вот наш рубеж. Понимаю, времени мало, людей не хватает. Но здесь мы должны стоять насмерть. Приказ есть приказ – ни шагу назад. Должны окопаться так, чтобы ни одна немецкая тварь не смогла пройти!

Дни и ночи полк без устали рыл землю. Новобранцы, вчерашние колхозники и рабочие, впервые столкнулись с таким изнурительным трудом. Мозоли на руках лопались, спины ныли, но лопаты не опускались. Иван ходил по позициям, лично проверяя каждую траншею, каждый окоп, требуя углубления и маскировки.

– Не жалейте земли, братцы! Земля сейчас – наш лучший друг! Чем глубже закопаемся, тем дольше проживём!

Рядом с полковником, не покладая рук, трудился капитан Смирнов. Его хриплый голос постоянно звучал над головами бойцов: «Живее, братва! Земля лентяев не терпит! Копайте глубже, фриц не дремлет!» Он умел найти подход к каждому: где-то пошутить, где-то крепко выругаться, где-то личным примером показать, как нужно держать лопату.

– Эх, Фёдор, – сказал Иван Смирнову, наблюдая за тем, как тот руководит работами на участке. – Помню, в Гражданскую ты тоже был мастером по окопам.

– Время прошло, а привычка, Ваня, осталась, – усмехнулся Смирнов, вытирая пот со лба. – Да и земля родная. На ней привычнее рыть окопы.

Первые несколько дней прошли относительно спокойно. Лишь изредка на горизонте появлялись немецкие разведчики на мотоциклах, да над головой пролетали самолёты. Но это было затишье перед бурей. Полк получал пополнение – в основном это были ополченцы из близлежащих городов, необстрелянные, но полные решимости. С ними прибыл и батальон противотанковых ружей (ПТР), несколько десятков ПТРД, способных пробивать броню лёгких и средних танков. Это давало надежду. В окопах начали налаживать быт. Появились шутки, редкие песни, но напряжение только нарастало.

В середине сентября напряжение возросло. Немецкая артиллерия начала систематические обстрелы их позиций. Снаряды взрывались, поднимая фонтаны земли и грязи, разрушая наспех построенные укрепления. «Штуки» пикировали, их вой резал слух, а бомбы падали прямо в окопы. Солдаты, ещё не привыкшие к такому аду, поначалу паниковали, но Иван и его командиры быстро навели порядок.

– Не бояться! Пригнуться! После разрывов – к оружию! – кричал Иван, сам прижимаясь к земле.

Утро 30 сентября 1941 года началось с небывалого грохота. Небо над ними превратилось в сплошную стену огня и дыма. Немецкая артиллерия, авиация – всё, что они могли собрать, обрушилось на позиции Красной армии. Это было начало операции «Тайфун», генерального наступления на Москву. Главный удар на Брянском фронте наносили соединения 2-й танковой группы генерала Гудериана, в состав которой входили 3-я и 4-я танковые дивизии, а также мотопехота.

Позиции 950-го стрелкового полка оказались на направлении главного удара. После многочасовой артподготовки, превратившей землю в месиво, из тумана и порохового дыма появились они. Немецкие танки. Сотни стальных чудовищ, идущих плотными клиньями. За ними – мотопехота на бронетранспортёрах и пехота на грузовиках.

– К оружию! По танкам – огонь! Пэтрэоры, цельтесь по бортам! – голос Ивана был хриплым, но уверенным. Он стоял на командном пункте, глядя в бинокль, и его лицо было каменным.

Первый эшелон немецких танков, в основном Pz.III и Pz.IV, словно доисторические чудовища, вынырнул из дымного марева. Гусеницы скрежетали по земле, моторы утробно ревели, а броня поглощала звуки выстрелов, оставаясь равнодушно-глухой к огню обороняющихся. Они шли сплошной стеной, не обращая внимания на разрывы гранат и пулемётные очереди, градом сыпавшиеся на броню. Противотанковые ружья, которых так не хватало, открыли огонь. Их сухой, хлесткий звук пробивался сквозь грохот боя. Тяжёлые пулемёты «Максим» косили немецкую пехоту, пытавшуюся спешиться. Солдаты полка, несмотря на ужас, держались. Новобранцы, бледные от страха, стреляли без остановки. Ветераны действовали хладнокровно.

– Не дрогнуть, братва! За Родину! За Москву! – кричал капитан Смирнов, и голос его был надрывным, но сильным. Сам он, держа в руках ПТР, целился в борт танка. Выстрел. Танк замер, окутанный дымом, его броня была пробита. Ещё один пулемётчик, красноармеец Михаил Дудкин, коренастый сибиряк, промахнулся по первому танку, но следующим выстрелом попал во второй.

– Вот так, братва! Бейте их, проклятых! – прохрипел Смирнов, перезаряжая ПТР. – Они тоже пробиваются! Видите?!

Но немцев было слишком много. Их танки лезли со всех сторон, обходя опорные пункты и прорываясь в глубину обороны. Иван видел, как один за другим замолкают пулемёты, как взрываются блиндажи, как падают его бойцы, рассыпаясь, как соломенные куклы. Связь со штабом дивизии была потеряна с первых часов наступления. Радиостанция, работавшая с перебоями, умолкла, перебитая огнём. Полк сражался в полной изоляции.

Во второй половине дня немцы ввели в бой свежие силы. Танковые колонны при поддержке авиации наступали без перерыва. На левом фланге 950-го полка немецкие танки прорвались, окружив несколько рот. Оттуда доносились звуки отчаянного, но безнадёжного боя – короткие очереди, крики, стоны, а затем тишина. Иван пытался организовать контратаку, собрать резервы, но резервов не было. Остались лишь измученные, истекающие кровью бойцы.

Полковник перебрался на передовую, в окопы второй роты, которой командовал Фёдор Афанасьевич. Там шёл бой не на жизнь, а на смерть. Немцы уже ворвались в первую линию траншей, завязалась рукопашная.

– Товарищ полковник! – крикнул Смирнов, отбиваясь штыком от наседавших немецких пехотинцев. Его лицо было в крови, форма порвана. – Их полно! Не знаю, сколько продержимся! Командир, уходи отсюда!

Но Иван лично вступил в бой. Он стрелял из автомата ППШ, которым обычно не пользовался, бил прикладом, колол ножом. В нём кипела ярость, холодная и беспощадная. Он видел, как гибнут его солдаты, как рушится оборона, и это приводило его в исступление. Красноармеец Дудкин, раненный в руку, продолжал перезаряжать ПТР, стреляя из укрытия. Его лицо было искажено гримасой боли и отчаяния.

К вечеру 30 сентября, когда стемнело, стало ясно, что полк окружён. Немецкие танковые клинья, действуя на огромной скорости, замкнули «котёл» вокруг частей 13-й и 50-й армий на Брянском фронте. В этом «котле» оказались и остатки 299-й стрелковой дивизии, включая 950-й стрелковый полк. Это был блицкриг, уничтожающий армии в гигантских котлах.

Иван собрал остатки полка – несколько сотен человек, измученных, окровавленных, но не сломленных духом. Среди них был Фёдор Афанасьевич Смирнов, его верный капитан, раненный в ногу, но продолжавший держаться, опираясь на винтовку. Комиссар полка, бледный, но решительный, тоже был с ними.

– Товарищи! – голос Ивана звучал глухо, но его услышали все. – Мы окружены, но не сдадимся. Прорвёмся! На восток! С боем!

Эта ночь была адом. Под покровом темноты остатки полка, двигаясь небольшими группами, пытались прорваться сквозь немецкие заслоны. Они шли лесами, болотами, натыкались на засады, вступали в короткие яростные бои. Повсюду стоял запах сырости, гнили, крови и страха. Многие гибли, попадали в плен. Но они шли. Ими двигала одна цель – вырваться.

Иван вёл свою группу. Рядом с ним хромал Фёдор Афанасьевич, опираясь на винтовку. Они пробирались через немецкие тылы, постоянно вступая в стычки.

– Держись, Фёдор! Не отставай! – говорил Иван, поддерживая его.

– И не подумаю, Ваня! – прохрипел Смирнов. – Чай, вдвоём как-нибудь до Москвы доберёмся!

Красноармеец Дудкин, несмотря на ранение, продолжал нести свой противотанковый гранатомёт. Его лицо было исказилось от усталости, но глаза горели решимостью.

Прорывались несколько суток. От голода сводило желудки, от усталости ноги отказывались слушаться. Спали урывками, в кустах, в ямах. Вода из луж, пища – редкие корешки. Это было похоже на Гражданскую, на тот выход из окружения под Лодзью, когда Иван бежал, спасая свою жизнь. Только теперь масштабы были иными. И противник был куда более страшным и организованным.

Наконец, 7 октября, измученные, грязные, заросшие щетиной, они вышли к своим. К уцелевшим частям 50-й армии, державшим оборону под Белёвом. Из полка в две тысячи человек, который Иван принял в Ельце, вышло чуть больше сотни. Сто человек. Всё, что осталось. Но они вырвались.

Иван стоял перед командиром дивизии бледный и измождённый, но в его глазах горела суровая решимость.

– Полковник Ковалёв! – командир дивизии пожал ему руку. – Молодцы! Вырвались! И людей вывели! Будете представлены к награде!

Иван лишь кивнул. Какая награда? За то, что выжил? За то, что привёл сотню из двух тысяч?

Он снова сидел в землянке, прислонившись к холодной стене. Рядом, тяжело дыша, дремал Фёдор Афанасьевич.