Читать книгу Два брата, две России. Том 2. Война братьев - - Страница 5

После выхода из окружения остатки 950-го стрелкового полка, а вместе с ними полковник Иван Ковалёв и капитан Фёдор Афанасьевич Смирнов были направлены в ближний тыл, в окрестности Москвы, в район Подольска. Это был не госпиталь в привычном смысле, а скорее пересыльный пункт и одновременно учебный лагерь для доукомплектования частей, измотанных жестокими боями. Сюда со всех сторон стекались потоки обессиленных, потерянных, но не сломленных бойцов.

Жизнь здесь, в нескольких десятках километров от столицы, была иной. Пронизывающий до костей холодный ветер. Рано выпавший снег уже укрыл землю тонким грязным одеялом. Война ощущалась повсюду, но не грохотом орудий, а своим незримым, давящим присутствием. Здесь не было паники, как на Березине, но воздух был наэлектризован напряжением. Все понимали: враг близко, его дыхание уже чувствуется на окраинах.

Физически Иван полностью восстановился. Тело, привыкшее к лишениям и нагрузкам, быстро пришло в норму, но нетерпение съедало изнутри. Каждый час, проведённый в тылу, казался предательством по отношению к тем, кто сейчас сражается там, на передовой, отдавая жизнь за каждую пядь земли. Наконец его и Фёдора Афанасьевича признали полностью годными к строевой службе.

Иван и Фёдор Афанасьевич жили в тесной землянке, где постоянно топилась печь, распространяя запах дыма и сырости. Каждый день они занимались с вновь прибывшими, обучали новобранцев, превращая их из вчерашних гражданских в солдат. Поток людей был бесконечен: рабочие с эвакуированных заводов, студенты, старики из народного ополчения – все, кто мог держать в руках винтовку.

– Ну что, Фёдор, – говорил Иван, когда вечером, после изнурительных занятий, они сидели у печи, грея руки. – Вроде бы и в тылу, а войны здесь порой больше, чем на передовой.

– Согласен, командир, – хрипло ответил Смирнов, раскуривая самокрутку. – Вся Россия теперь фронт. И тыл, и передок – всё перемешалось. Ничего, научим. А потом погоним фрицев.

По воскресеньям, когда выдавалось несколько свободных часов, они ездили в Москву. Столица жила своей особой, напряжённой жизнью. С каждым днём город всё больше превращался в гигантскую крепость. На улицах, прежде оживлённых, царила непривычная тишина, лишь изредка нарушаемая гудками грузовиков с военными грузами или грохотом трамваев. Большинство магазинов было закрыто, витрины забиты досками. Деревянные щиты и мешки с песком закрывали окна зданий. По улицам сновали военные патрули, их шаги эхом отдавались в опустевших переулках.

Город готовился к обороне. На его окраинах, там, где ещё недавно были дачи и огороды, теперь тянулись противотанковые рвы – их рыли сотни тысяч москвичей: женщины, старики, дети. Лопаты стучали по промёрзлой земле, спины сгибались от непосильного труда, но люди работали безропотно, понимая, что каждая вырытая траншея – это шанс выжить. Иван видел это, и сердце его сжималось от гордости и боли. Он видел их лица – усталые, но полные решимости, их глаза, в которых не было паники, только суровая, непримиримая воля.

– Вот она, Ваня, – тихо говорил Смирнов, глядя на колонну женщин, идущих рыть окопы. – Наша сила. Не танки и самолёты, а вот они. Русские люди.

Иван кивал. Он всё понимал.

Питание было скудным, жизнь в городе – суровой. Москва жила в режиме строжайшей экономии. Хлеб выдавали по карточкам: рабочим – по 600 граммов, служащим и иждивенцам – по 400. Этот хлеб был тёмным, тяжёлым, с примесью жмыха, но он был на вес золота. Очереди за ним, как и за любыми другими продуктами, тянулись бесконечными лентами. Люди часами стояли на морозе, укутавшись в старые пальто и платки. Их лица были бледными и измождёнными, но в глазах светилась надежда на то, что им удастся получить хоть крошечную порцию еды.

– Помню, как в окопах жмыхом питались, – как-то обронил Фёдор Афанасьевич, глядя на хлебные карточки. – А тут, в столице, он уже за деликатес сойдёт.

На рынках можно было достать что-то сверх нормы, но цены были баснословными. Люди продавали последнее: фамильные драгоценности, старинные часы, меха, лишь бы купить картошку, крупу, хоть что-то, что могло спасти от голода. По улицам иногда бродили исхудавшие, бледные дети, их глаза были слишком взрослыми, слишком мудрыми, слишком печальными.

К середине октября, когда немцы уже стояли на подступах к городу, по радио прозвучал приказ № 0428: «Ни шагу назад! Москва не сдаётся!» Этот приказ, прозвучавший из каждого репродуктора, стал клятвой, девизом, который запечатлелся в сознании каждого москвича, каждого солдата.

По ночам город погружался в полную темноту – светомаскировка была строжайшей. Небо над Москвой постоянно прорезали лучи прожекторов, выхватывая из темноты силуэты самолётов. Это были немецкие бомбардировщики. Воздушные тревоги стали частью повседневной жизни. Звучали сирены, и москвичи спешили в убежища – на станции метро, в подвалы-бомбоубежища.

Ближе к концу октября, когда дни стали совсем короткими и холодными, Иван и Фёдор Афанасьевич возвращались с курсов повышения квалификации для офицеров, которые проходили в Лефортово. День был пасмурный, моросил мелкий пронизывающий дождь. Они шли пешком от трамвайной остановки по Мясницкой улице в сторону Курского вокзала, откуда должны были отправиться обратно в Подольск.

Внезапно раздался протяжный вой сирен. Воздушная тревога. Улицы тут же опустели, как по команде. Люди, спешившие по своим делам, бросились врассыпную в поисках укрытия.

– Чёрт возьми! – прохрипел Фёдор, поправляя фуражку. – Пошли, Ваня! В метро!

Они бросились к ближайшей станции метро – «Чистые пруды». У входа уже толпились люди. Они спешили, толкались, но без паники, привычно, как в обычный час пик. Они спускались по эскалатору глубоко под землю, где воздух был тёплым и гулким. Платформы были забиты. Тысячи москвичей, прижавшись друг к другу, сидели на скамейках, прямо на полу, уложив детей. Некоторые спали, другие читали книги при свете ламп, третьи тихо переговаривались.

Иван и Фёдор нашли свободный уголок у стены. Рядом сидела молодая женщина с двумя детьми – мальчиком лет пяти и девочкой, совсем крошкой, закутанной в шаль. Девочка тихо всхлипывала.

– Ну что, детки, – говорила мать, прижимая их к себе, – не бойтесь. Здесь, под землёй, ни одна бомба не достанет.

Раздался первый глухой удар. Земля дрогнула. По потолку пробежала мелкая дрожь. Люди замерли. В воздухе повисла напряжённая тишина.

Мальчик, вцепившись в руку матери, спросил:

– Мама, это самолёты?

– Да, сынок. Самолёты. Но мы их прогоним.

Иван посмотрел на женщину. Лицо её было бледным, но взгляд – твёрдым. В нём читались и страх, и бесконечная любовь к детям, и удивительная, спокойная решимость.

– У вас, матушка, дети, – сказал Иван, указывая на скамейку рядом, где сидел старик, уступивший ему место. – Там свободнее.

Женщина кивнула в знак благодарности и перебралась к детям. Фёдор достал из вещмешка небольшой кусочек сахара, который приберёг для чая, и незаметно протянул его мальчику.

– На, сынок. Пососи. Отвлекись.

Глаза мальчика расширились. Он взял сахар, недоверчиво посмотрел на Фёдора, затем на мать. Женщина едва заметно кивнула. Малыш тут же сунул сахар в рот, и его личико просветлело.

Бомбёжка продолжалась. Глухие удары сотрясали землю. В какой-то момент раздался особенно сильный взрыв, и свет на платформе мигнул. Послышались испуганные вздохи, но паники не было. Люди оставались на своих местах, прижавшись друг к другу, словно единое целое.

Иван наблюдал за этой сценой. За спокойствием, которое женщина излучала, заботясь о своих детях. За тем, как Фёдор, старый, побитый жизнью солдат, протянул кусок сахара незнакомому ребёнку. В этом был ответ. Ответ на все его сомнения. Не партия, не вождь. Вот ради кого. Ради них. Ради этих детей, которые прячутся в метро. Ради этой женщины, которая держится, чтобы защитить их. Ради такого же мальчишки, каким когда-то был он сам, и его брата. Это и была Родина.

К концу октября ударили лютые морозы. Земля промёрзла насквозь. Лопаты, которыми рыли окопы и противотанковые рвы, ломались, как спички. Но люди не останавливались. Они продолжали копать. Руками. Сдирая кожу до крови. Мозоли превращались в открытые раны, но никто не роптал. Это был последний, отчаянный труд, последняя линия обороны, которую они строили своими телами, своей волей. Каждый удар, каждая содранная мозоль, каждая капля крови, упавшая на промёрзшую землю, были актом сопротивления, клятвой: «Москва не сдаётся!»

Несмотря на голод и холод, дух москвичей был поразительным. На улицах звучали песни, из репродукторов доносился голос Левитана, зачитывавшего сводки Совинформбюро и призывавшего к стойкости и борьбе. В театрах и кинотеатрах, работавших с перебоями, показывали фильмы о героизме на фронте и спектакли, поднимавшие боевой дух. На каждом углу висели пропагандистские плакаты: «Родина-мать зовёт!», «Фашизм не пройдёт!», «Всё для фронта! Всё для победы!» – эти слова витали в воздухе, проникая в каждую душу, становясь молитвой, лозунгом, девизом.

Полковник и капитан Смирнов часто ходили по улицам Москвы, наблюдая за подготовкой к обороне. Вот здесь, на Садовом кольце, возводились баррикады из мешков с песком и трамвайных вагонов. Там, на Можайском шоссе, устанавливались противотанковые ежи. В каждом дворе – посты противовоздушной обороны. Город готовился к последнему, решающему сражению.

– Ваня, – сказал как-то Фёдор Афанасьевич, когда они стояли у одной из баррикад и смотрели, как женщины тащат мешки с песком. – Думаешь, выстоим?

Иван посмотрел на него. В его глазах не было сомнений, только железная уверенность.

– Выстоим, Фёдор. Обязательно выстоим. Другого нам не дано. Москву не сдадим. За нами Родина. За нами… вот они, – он кивнул на работающих женщин, на тени, движущиеся в подземных убежищах. – А раз они сражаются, значит, и мы будем. До конца.

В эти дни, проведённые в ближнем тылу Москвы, Иван нашёл новую опору. Это была не вера в партию или вождя, как раньше. Это была вера в народ, в его несгибаемую волю. В ту самую землю, за которую он сражался с 1914 года. И он понимал, что его место – там, на передовой, в самом пекле, где решается судьба этой земли и этого народа. Он ждал нового приказа, нового назначения. Он был готов снова идти в бой.