Читать книгу Два брата, две России. Том 2. Война братьев - - Страница 6

Зима ударила с невиданной силой, обрушив на поля и леса лютые морозы. Столбик термометра опускался до тридцати градусов ниже нуля, превращая воздух в колючий ледяной кристалл, пробирающий до костей. Земля промёрзла насквозь и стала твёрдой, как камень. Ледяной пронизывающий ветер свистел в голых ветвях деревьев, заметая окопы снежной пылью и обледеневшими кристаллами. Снег лежал глубоким, почти метровым слоем, затрудняя передвижение, скрывая минные поля и тела погибших.

950-й стрелковый полк, которым командовал полковник Иван Ковалёв, был переброшен на передовую Западного фронта, в район реки Нары, под Наро-Фоминск. Это был один из ключевых участков обороны Москвы, последний рубеж на пути врага к столице. Немцы, соединения 4-й полевой армии и 4-й танковой группы вермахта, рвались к сердцу страны, пытаясь окружить её с запада и юго-запада. Каждый день здесь шли ожесточённые бои, земля была пропитана кровью и потом.

Полк Ивана, хоть и пополнился свежими силами из числа ополченцев и новобранцев, был измотан до предела. Лица бойцов обветрились и покраснели от мороза, покрылись инеем и сажей, глаза лихорадочно блестели, но отступление от Березины, а затем и уроки Ельца научили их главному – держаться. Иван и сам не спал ночами. Бесконечно обходил позиции, проверяя каждую огневую точку, каждый блиндаж.

– Держимся, братцы! Москва за нами! Ни шагу назад! – его голос, хриплый от мороза и усталости, звучал в каждом окопе, проникая в души бойцов. Он сам был примером – его суровая, несгибаемая воля передавалась бойцам, словно незримая сила.

Капитан Фёдор Афанасьевич Смирнов, командир второй стрелковой роты, был его тенью. Он, как и Иван, казалось, забыл о сне и отдыхе. Его хриплый голос постоянно звучал над головами бойцов.

– Живо, братва! Мороз нам друг, а не враг! Немцы его боятся пуще чёрта! Растирайте ноги, вшивейте, но стойте!

Фёдор Афанасьевич, имевший опыт двух войн, знал, как общаться с солдатами, как поднимать их боевой дух. Он шутил, ругался, но всегда был рядом, разделяя с бойцами все тяготы.

Связь со штабом дивизии, которой командовал полковник П. А. Еремин (299-я стрелковая дивизия), была прерывистой, а часто и вовсе отсутствовала. Провода рвались от мороза и обстрелов, посыльные пропадали в снежных заносах или попадали под обстрел. Полк часто действовал в изоляции, полагаясь лишь на собственные силы и мужество командиров и бойцов.

Утро 3 декабря 1941 года выдалось особенно морозным. Воздух звенел от холода, при каждом вздохе изо рта вырывался пар, мгновенно превращаясь в иней на бровях и усах. Над передовой висела тревожная тишина, нарушаемая лишь редкими артиллерийскими залпами да свистом ледяного ветра. Позиции 950-го полка находились на одном из ключевых направлений. Перед ними – заснеженное поле, редкие перелески, словно застывшие в ледяном оцепенении, а за ними – деревня Яковлево и далее дорога на Наро-Фоминск.

Ровно в 7 утра началось. Небо полыхнуло алым, а затем стало чёрным от разрывов. Немецкая артиллерия обрушила шквал огня на позиции полка. Это была не просто артподготовка, а огненный вал, превращавший землю в ад, где всё горело, рвалось и стонало. Снаряды взрывались с оглушительным грохотом, поднимая фонтаны снега, льда, промёрзшей земли и человеческих тел. Земля содрогалась, небо разверзлось, и из него посыпались камни. Запах пороха, гари, пыли и крови мгновенно заполнил окопы, проникая под кожу и в лёгкие. Солдаты, прижавшись к стенам блиндажей, молились и сжимали оружие в руках. Все дрожали, но никто не смел отступить.

– Пригнуться! Без паники! После обстрела – в бой! – кричал Иван. Его голос едва пробивался сквозь грохот, но был слышен каждому.

Артподготовка длилась почти час. Когда она стихла и воздух очистился от дыма, из заснеженного поля, словно призраки из ада, вынырнули они. Немецкие танки. Pz.III и Pz.IV, ощетинившиеся пушками и пулемётами, двигались плотными клиньями, ломая тонкие деревья, давя кустарники, скрежеща гусеницами по промёрзшей земле. За ними – мотопехота, солдаты вермахта в белых маскировочных халатах, сливающихся со снегом, с закалёнными, безжалостными лицами. Это были части 20-й танковой дивизии и 292-й пехотной дивизии вермахта, наносившие основной удар. Их было много, слишком много.

– По танкам – огонь! Гранатомёты! По бортам! Пулемёты, отсечь пехоту! – голос Ивана был чётким, как выстрел, и пробивался сквозь шум приближающейся битвы. Полковник стоял на командном пункте, глядя в бинокль, и его лицо было каменным, на нём читалась лишь холодная решимость.

950-й полк открыл огонь. Противотанковые ружья хлестко били по броне. Красноармеец Михаил Дудкин, коренастый сибиряк, раненный ещё под Брянском, забыв о боли, с невероятной меткостью целился в борта танков, от его выстрелов в воздухе стоял металлический лязг, словно железо рвали на части.

– Есть! Ещё один! – крикнул Дудкин, когда очередной танк замер, окутанный дымом, с пробитой бронёй. Лицо сибиряка было покрыто инеем и сажей, но глаза горели фанатичным огнём.

«Максимы» Захара Петрова, надёжно укрытые в снежных брустверах, работали без перерыва, поливая свинцом наступающую пехоту. Их монотонный яростный треск сливался в сплошной гул. Трассирующие пули чертили огненные линии в морозном воздухе, создавая смертоносный узор.

Рядовой Павел Смирнов, молоденький паренёк из Подмосковья, недавно прибывший в полк, лежал рядом с Захаром, подавал ленты и дрожал от холода и ужаса. Но он не дрогнул. Он смотрел, как работает его командир, и в его глазах росла не паника, а восхищение.

– Не дрогнуть, братва! За Родину! За Москву! – кричал капитан Смирнов, и голос его был надрывным, но сильным. Сам он, держа в руках ПТР, целился в борт танка, и его руки, привыкшие к оружию, не дрожали. Выстрел. Танк замер, окутанный дымом, его броня была пробита.

– Вот так, братва! Бейте их, проклятых! – прохрипел Смирнов, перезаряжая ПТР. – Или мы их, или они нас!

Но немцев было слишком много. Их танки лезли со всех сторон, обходя опорные пункты и прорываясь в глубину обороны. Они давили окопы, сминая их, как картонные коробки, превращая траншеи в братские могилы. Над головой выли «Штуки», сбрасывая бомбы, и каждый пикирующий самолёт казался воплощением смерти.

На правом фланге полка, которым командовала 1-я рота, немцы прорвались. Оттуда доносились крики, звуки рукопашной, короткие очереди, а затем наступила тишина. Иван пытался связаться с флангом, но связь не работала.

– Фёдор! Со мной! – крикнул Иван.

Капитан Смирнов, весь в снегу и грязи, кивнул и повёл за собой небольшую группу бойцов, вооружённых гранатами и бутылками с зажигательной смесью.

– За мной, братва! Не дадим фрицам пройти!

Они бросились в прорыв, пытаясь оттеснить немцев от прорванного фланга. Завязался ожесточённый ближний бой. Штыки, приклады, крики, стоны, запах крови, смешанный с запахом бензина и гари, окутывали всё вокруг.

Иван лично вступил в бой. Его автомат ППШ стрелял короткими очередями. Он видел перед собой искажённые яростью лица немцев и бил их без пощады, пока они не падали, безвольно оседая в снег. В нём кипела ярость, холодная и беспощадная. Он видел, как гибнут его солдаты, как рушится оборона, и это доводило его до исступления, превращая в машину для убийства.

Бой продолжался весь день, не ослабевая ни на минуту. Волны немецких атак накатывали на позиции полка Ивана. Замерзали затворы винтовок, мёрзли руки, пальцы покрывались обмороженными пятнами, но солдаты продолжали сражаться, дуя на замёрзшие металлические части. Ополченцы, вчерашние рабочие, стояли насмерть, бросаясь под танки со связками гранат и поджигая их «коктейлями Молотова». Несколько бойцов, в том числе молодой красноармеец Илья Кузнецов, робкий парень из Тулы, который до войны работал на оружейном заводе, подожгли бутылку и с криком «За Родину!» бросились под танк, взорвав его. Взрыв поднял столб огня и дыма, и танк замер, его башня была изуродована.

Старшина Андрей Петров, крепкий неразговорчивый мужик, бывший тракторист, руководил обороной опорного пункта, почти полностью окружённого. Он метко стрелял из винтовки и без остановки бросал гранаты, его движения были спокойными и точными, словно он работал на тракторе.

К вечеру 3 декабря немцы, неся чудовищные потери и измотанные не только ожесточённым сопротивлением, но и лютым морозом, начали выдыхаться. Их атаки становились всё слабее, натиск ослабевал. Двигатели танков глохли на морозе, обмундирование не спасало от пронизывающего ветра, лица бойцов почернели от обморожения. Враг был измотан. Это был тот самый момент, которого ждали.

Иван, стоявший по пояс в окопе, весь в снегу и грязи, почувствовал это. На его почерневшем от копоти лице мелькнула суровая, почти звериная решимость.

– Товарищи! – его хриплый, но сильный голос разнёсся по окопам. – Они выдохлись! Вперёд! В контратаку! За мной!

Он первым поднялся из окопа, сжимая в руках ППШ. За ним, как один, поднялись остатки 950-го полка. Их было немного, всего несколько сотен из двух тысяч, но в их глазах горела та же ярость, та же решимость, что и в глазах командира. Капитан Смирнов, лицо которого было искажено от боли, шёл рядом, поддерживая полковника. Захар Петров, хоть его «Максим» и перегрелся, продолжал нести его на себе, готовый выстрелить в любой момент. Михаил Дудкин, несмотря на ранение, держал наготове ПТР.

Это был яростный, отчаянный рывок. Русские солдаты, словно мстительные призраки, набросились на слабеющего врага. Рукопашная схватка на снегу, в окопах. Штыки, приклады, ножи. Мороз сковывал движения, но ярость придавала сил. Немцы, не ожидавшие такого отпора от измотанного полка, дрогнули. Их строй рассыпался. Началось беспорядочное отступление. Они бросали оружие, технику, раненых, пытаясь спастись от яростного натиска русских, который был усилен нечеловеческой злобой и желанием отомстить.

950-й стрелковый полк гнал врага несколько километров, пока у бойцов совсем не закончились силы. Они остановились на опушке леса, глядя на поле, усеянное телами немцев, на брошенную технику. Разбитые танки, опрокинутые бронетранспортёры, штабеля трупов в белых маскировочных халатах, окрашивающих снег в багровый цвет. Это была победа. Локальная, но такая важная. Они удержали свой рубеж. Они отбросили врага.

Иван вернулся на свой командный пункт. Шинель на нём была порвана, по лицу текла кровь из царапины, но он не чувствовал боли. Он оглядел своих людей. Их было совсем немного. Лица были покрыты копотью, инеем, кровью, но в глазах горел огонь победителей.

– Молодцы, товарищи! Выстояли! – сказал Иван, и в его голосе прозвучала искренняя, глубокая гордость.

Фёдор Афанасьевич, опираясь на винтовку, подошёл к нему.

– С победой, Ваня. Они отступают! Отступают, сукины дети!

Иван кивнул. Да. Наша взяла. Пока.

В те дни таких маленьких побед, как оборона полка Ивана под Наро-Фоминском, было множество. Десятки, сотни полков и дивизий, цепляясь за каждый рубеж, за каждую пядь земли, истекая кровью, но не сдаваясь, останавливали врага. Морозы сковывали немецкую технику, голод и болезни косили их ряды, но главное – их остановил дух русского солдата, его несгибаемая воля. Это было началом конца «Тайфуна».

Ночь на 4 декабря. Иван сидел в блиндаже, уставившись на пламя коптилки. Он был измотан, но внутри него горел новый огонь. Они выстояли. И это было лишь началом контрнаступления, которое начнётся совсем скоро.